— Ну, такъ надюсь, услышишь, мой милый, если не будешь уважать команды. Становись въ строй — и маршъ налво кругомъ! Чтобы духу твоего здсь не пахло.

— Такъ вы меня прогоняете, капитанъ! — кричалъ Робинъ, обрадованный успхомъ своей хитрости. — Хорошо, я иду отъ васъ прочь: прощайте, добрый хозяинъ. Надюсь, по крайней мр, вы не отнимете y бднаго парня его жалованья!

Капитанъ немедленно вытащилъ изъ шкафа свою жестянку, и, сосчитавъ деньги, высыпалъ ихъ на столъ передъ глазами Точильщика. Робинъ, еще боле оскорбленный негодованіемъ своего хозяина, началъ подбирать серебряныя монеты, обливая каждую горькими слезами и увязывая каждую отдльно въ узлы своего носового нлатка; потомъ онъ побжалъ на чердакъ и положилъ въ карманы своихъ голубей; потомъ, входя опять въ магазинъ, забралъ изъ-подъ прилавка свою постель и, длая изъ нея огромный узелъ, заревлъ отчаяннымъ голосомъ, какъ будто прощался съ превеликимъ отчаяньемъ со своимъ старымъ жильемъ. "Прощайте, капитанъ, доброй ночи; я оставляю васъ безъ всякой злобы!" И вслдъ за тмъ, выходя изъ дверей, толкнулъ наотмашь маленькаго мичмана и выбжалъ на улицу съ полнымъ сознаніемъ своего торжества.

Капитанъ, предоставленный самому себ, снова забралъ въ свои руки огромный листъ газеты и продолжалъ читать съ величайшимъ усердіемъ, какъ будто ничего особеннаго не произошло въ его квартир. Но прочитавъ четыре огромныхъ столбца, онъ не понялъ ии одного слова, и на каждой строк мерещился ему Точильщикъ, бжавшій сломя голову по лондонской мостовой съ своей постелью и голубями.

Сомнительно, чувствовалъ ли когда достойный капитанъ свое совершенное одиночество въ такой ужасной степени, какъ въ эту минуту. Старый дядя Соломонъ, Вальтеръ и "ненаглядное сокровище" были теперь для него дйствительно потеряны, и теперь только м-ръ Каркеръ надулъ и одурачилъ его самымъ ужаснымъ образомъ. Вс эти особы сосредоточились для него въ фальшивомъ Робин, съ которымъ такъ давно привыкъ онъ соединять свои задушевныя воспоминанія; онъ доврялъ вполн негодному лицемру, и это чувство служило для него отрадой; Точильщикъ такъ долго былъ его единственнымъ собесдникомъ, оставшимся изъ всей компаніи стараго корабельнаго экипажа; вмст съ нимъ еще удерживалъ онъ подъ комадой маленькаго мичмана и привыкъ думать, что кораблекрушеніе, со всми своими несчастными гтослдствіями, обрушилось на нихъ обоихъ. И вотъ теперь этотъ фальшивый Точильщикъ оказался негодяемъ, измнникомъ, и вертепомъ его злодйства была маленькая гостиная, гд онъ такъ спокойно храплъ каждую ночь подъ своимъ прилавкомъ. Чего же больше? Если бы въ эту минуту магазинъ разрушился до основанія и провалился сквозь землю со всми своими инструментами, Куттль никакъ бы не почувствовалъ боле ужаснаго безпокойства.

Поэтому капитанъ читалъ газету съ глубочайшимъ вниманіемъ, но безъ всякаго сознанія, и поэтому онъ не сказалъ самому себ ничего о Благотворительномъ Точильщик, не признавался самому себ, что онъ думалъ о Точильщик, и не открывался самому себ, что теперь, безъ Точильщика, онъ былъ такъ же одинокъ и несчастенъ, какъ Робинзонъ Крузо на своемъ остров.

Съ такимъ же глубокомысленнымъ видомъ отправился онъ изъ дому и уговорился съ однимъ юношей, чтобы тотъ каждый вечеръ и каждое утро приходилъ закрывать и открывать окна въ магазин деревяннаго мичмана. Потомъ онъ пошелъ въ харчевню кушать свою ежедневную порцію, которую до этой поры раздлялъ съ Точильщикомъ, и въ трактиръ выпить бутылку пива. "Я теперь одинокъ, моя матушка, сказалъ онъ трактирщиц, — нтъ больше со мной молодого человка, моя милая миссъ". Когда наступила ночь, капитанъ, вмсто того, чтобы идти по обыкновенію на чердакъ, устроилъ свою постель въ магазин подъ прилавкомъ, такъ какъ теперь некому было оберегать движимое и недвижимое имущество деревяннаго мичмана.

Съ этой поры капитанъ регулярно каждое утро вставалъ въ шесть часовъ и нахлобучивалъ свою лощеную шляпу съ такимъ же видомъ, съ какимъ нкогда Робинзонъ Крузо оканчивалъ свой туалетъ изъ козловой кожи, и хотя его опасенія, со стороны нападенія дикаго племени, олицетвореннаго особою м-съ Макъ Стигнеръ, значительно охладли, однако же, по привычк, онъ все еще продолжалъ наблюдать свои оборонительныя операціи и никогда не могъ съ удовлетворительнымъ спокойствіемъ смотрть изъ оконъ магазина на женскія шляпки. Даже м-ръ Тутсъ пересталъ навщать его, объявивъ письменно о своемъ отсутствіи изъ Лондона, и теперь, въ этомъ совершенномъ запустніи, дико начиналъ звучать въ ушахъ капитана даже собственный его голосъ.

Наконецъ, когда завтный годъ уже совсмъ окончился, капитанъ серьезно началъ размышлять о вскрытіи запечатаннаго пакета; прежде онъ всегда ршился бы приступить къ этому дйствію въ присутствіи Точильщика, вручившаго ему этотъ документъ; но такъ какъ онъ зналъ, что на всякомъ корабл запечатанныя бумаги открываются въ присутствіи по крайней мр одного лица, то теперь совершенное отсутствіе свидтеля приводило его въ крайнее недоумніе. При такомъ затрудненіи капитанъ въ одно прекрасное утро съ необыкновеннымъ восторгомъ узналъ о возвращеніи въ лондонскую гавань капитана Джона Бенсби, командира "Осторожной Клары". Къ этому философу онъ немедленно отправилъ по городской почт письмо съ покорнйшей просьбой навстить его какъ можно скоре по одному длу чрезвычайной важности, при чемъ въ постъ-скрипт предлагалась другая убдительнйшая просьба, чтобы достопочтенный другъ ненарушимо хранилъ тайну относительно мстопребыванія капитана Куттля. Бенсби, какъ мудрецъ, привыкшій во всхъ случаяхъ дйствовать по убжденію, черезъ нсколько дней отправилъ своему пріятелю отвтъ, долженствовавшій убдить его, что онъ, командиръ "Осторожной Клары", получилъ во всей исправности означенное письмо. Но вслдъ за тмъ онъ отправилъ нарочнаго къ почтенному капитану доложить, что онъ явится къ нему въ тотъ же вечеръ.

Капитанъ, обрадованный желаннымъ извстіемъ, поспшилъ изготовить трубки, ромъ и воду и ожидалъ своего гостя въ маленькой гостиной. Въ восемь часовъ чуткое капитанское ухо услыщало за дверьми хриплый голосъ, похожій на мычаніе морского быка, и вслдъ за нимъ стукъ палкою въ замочную скобку, что обозначало ясно, что Бенсби стоитъ передъ деревяннымъ мичманомъ. Когда дверь отворилась, въ комнату медленными шагами вдвинулась краснощекая фигура съ огромнымъ глазомъ, обращеннымъ въ темную даль, на разстояніе, по крайней мр, десяти миль.

— Бенсби, — сказалъ капитанъ, ухвативъ гостя за другую руку, — что новаго, товарищъ, что новаго?

— Товарищъ, — отвчалъ басистый голосъ изъ груди Бенсби, не направленный ни къ кому въ особенности, — все подобру, все поздорову.

— Бенсби, — отвчалъ капитанъ, озадаченный съ первыхъ звуковъ необыкновенной премудростью своего друга, — вотъ ты стоишь здсь, какъ человкъ, который можетъ подать мнніе ярче и свтле всякаго брилліанта. Было время, когда ты стоялъ точь-въ-точь на этомъ же самомъ мст и подалъ такое мнніе, въ которомъ каждая буква содержала неоспоримую истину.

— Какую же? — промычалъ Бенсби, первый разъ взглянувъ на своего друга. — Если такъ, почему же нтъ? Слдовательно — быть по сему!

Эти слова погрузили капитана въ бездонное море созерцаній и догадокъ. Оракулъ, между тмъ, немедленно при вход въ гостиную, протянулъ руку къ столу, налилъ стаканъ крпкаго грогу, выпилъ его, не переводя духа, и, усвшись на стулъ, закурилъ трубку. Капитанъ Куттль, подражая во всхъ этихъ дйствіяхъ своему другу, услся въ противоположномъ углу камина и началъ наблюдать съ невыразимымъ любопытствомъ великаго командира, котораго невозмутимое спокойствіе представлялось ему недостижимымъ идеаломъ. Выкуривъ трубку и выпивъ еще стаканъ грогу, командиръ "Осторожной Клары" объявилъ, что его зовутъ Джономъ Бенсби. Капитанъ Куттль, считая такое объявленіе поощреніемъ къ началу разговора, подробно разсказалъ всю исторію старика Соломона со всми перемнами, случившимися посл его бгства, и въ заключеніе разсказа положилъ на столъ запечатанный пакетъ.