— Ужели он обезумел до такой степени, — думал граф, — что решился пламенно влюбиться в Анну и добровольно обречь себя на вечные страдания? Ужели он так смешон, что вздумал тут мечтать о какой-нибудь надежде? Значит, он совершенно не понимает ни людей, ни кастовых предрассудков. Жаль бедного молодого человека! Надо открыть ему глаза.

С этой мыслью граф переночевал у Алексея, и когда они очутились вдвоем, начал заранее продуманный разговор.

— Радуюсь, что тебе так хорошо здесь, милый Алексей, — сказал он. — Ты живешь точно дома, тебя умеют ценить, любят, уважают… Но довольно ли этого для твоего сердца?

— Разве я могу желать чего-нибудь больше?

— Ты не понимаешь, к чему я говорю это, — возразил Юноша, закуривая трубку. — Я хорошо знаю свет… Когда наша шляхта сближается с так называемыми панами на том основании, что считает себя равной им по своему образованию, уму и сердцу, то почти всегда делает тяжелую, страшную ошибку… Это заблуждение обыкновенно продолжается до тех пор, пока допущенный к сообществу с панами не выскажет им чувств своей братской любви или не попытается потребовать со стороны их какой-либо жертвы. Бывали случаи, что аристократки влюблялись в прекрасных юношей, а паничам нравились хорошенькие девушки незнатного происхождения… Любовь на короткое время сближала обе стороны, но необходимо помнить, что подобная привязанность у панов — одна фантазия и не ведет к тому, к чему она привела бы в другом сословии… Это для них маленькие забавы без последствий. Они воображают, что все можно купить или за все заплатить.

— Не понимаю, к чему клонится ваше предостережение, — отвечал Алексей. — Я знаю себя, Карлинских и не принадлежу к разряду людей, стремящихся стать выше своей сферы.

— В таком случае, я без церемонии скажу тебе! — воскликнул Юноша, отворотившись в другую сторону. — Ты немножко поэт, каждый день видишь Анну и, пожалуй, готов подумать, что имеешь право влюбиться в нее.

Алексей печально улыбнулся.

— Я не ребенок, — сказал он. — Для меня панна Анна не по имени и происхождению, а по сердцу и уму представляется существом столь высоким, великим и лучезарным, что я не смею даже поднять на нее глаз. Любовь к ней была бы с моей стороны непростительной дерзостью!

Эти слова сказаны были с таким энтузиазмом, что пристально глядевший на Алексея граф многое понял из его голоса и глаз. Пораженный глубокой печалью, он потупил седую голову, сдвинул брови и больше не говорил ни слова.

На другой день, с рассветом, старик отправился в Жербы и, дорожа спокойствием Дробицкой, скрыл от нее замеченную тайну и сказал только:

— Алексею хорошо в Карлине, там все любят его… больше ничего я не заметил… Маленькая Поля занята уже другим… Как молодой человек — Алексей, может быть, мечтает, тоскует и непременно по этой причине худеет и чахнет. По моему мнению, его следовало бы стащить за ноги на землю и женить… Поэзия — кушанье не питательное. Поищите-ка ему честную жену, будем вместе сватать. И я еще напьюсь на его свадьбе.

— О, где уж мне искать для него жену! — отвечала Дробицкая. — Тут не будет никакого толку… потом всю жизнь мучила бы меня совесть… пускай лучше ищет сам и поступает, как хочет, я решительно отказываюсь от этого дела.

Между тем, Поля продолжала играть свою тяжелую роль. Иногда она совсем теряла силы, хотела идти к Юлиану, на коленях просить у него прощения и потом утопиться… Но вскоре ей приходили на мысль последствия такой вспышки, скандал — и бедняжка одумывалась и возвращалась к Юстину.

Привязанность Юстина к Поле с каждой минутой делалась очевиднее и возлагала на девушку обязанности. Она сознавала, что должна пожертвовать собою и дать бедному поэту счастье, которым манила его.

Итак, Поля с геройством приносила свою жертву, удерживала бившееся в груди сердце, скрывала кровавые слезы и улыбалась молодому человеку, а последний у ног ее забыл все на свете, даже питавшую его до сих пор поэзию… Карлинский глядел на все это с раздражением и бешенством… Сначала он насмехался над Полей, потом впал в отчаяние и наконец, не имея возможности разрешить недоумение, совершенно упал духом. В сердце молодого человека не было достаточной силы ни для продолжительной борьбы, ни для постоянной привязанности, поэтому первая борьба истощила Юлиана, и он не мог идти далее. Когда же молодой человек увидал, что Поля явно и решительно покинула его, то почувствовал, будто огромная тяжесть спала с его сердца… Теперь он мог отдохнуть, тихая печаль вскоре заменила отчаяние… Раздумывая сам с собою, Юлиан сказал себе, что ничем не обязан Поле, что он более страдал от своей любви и что выходит из этих отношений чистым и свободным… Но часто в нем опять возбуждалось горячее сожаление о любви, воспоминание о Поле и проведенных с нею и безвозвратно улетевших вечерах почти сводило его с ума: он плакал и роптал. Вся эта драма, слишком тяжелая для Юлиана, сильно томила его.

В один из летних вечеров, так живо напоминавших Юлиану блаженные минуты, проведенные в беседке сада, он весь в слезах вбежал к Дробицкому, схватил его за руку и, дрожа как лист, вывел его в сад.

— Милый Алексей, — воскликнул он, — я несчастлив, не понимаю ни себя, ни своего положения, надеюсь только на твою дружбу… Голова моя кружится!.. Объясни мне откровенно Полю, меня самого, наше положение и скажи, что происходит с нами? Я решительно ничего не понимаю…

Алексей молчал.

— Заклинаю тебя Богом, честью, нашей дружбой… спаси меня! Забудь — кто я, не думай — кто она… и прямо скажи, что бы ты сделал на моем месте?

— Теперь все зависит от того, любит тебя Поля или нет, необходимо разрешить, что такое любовь ее к Юстину: загадочная комедия или горькая правда, которой необходимо покориться?

— А как ты думаешь? — спросил Юлиан.

— Не смею сказать тебе своего мнения…

— Если ты действительно друг мне, то говори откровенно! — воскликнул Карлинский.

— Хорошо, я ничего не буду скрывать перед тобой, — отвечал Дробицкий. — Все действия Поли представляются мне загадкой… Кто знает?.. Президент и полковница могли иметь на нее влияние, вы худо скрывали свою тайну, все знали о ней… По моему мнению, Поля играет комедию, чтобы освободить тебя…