Лишь какой-то десяток раз за время своего существования это презрение в неожиданно простых ситуациях бледнело, размякало и вдруг пропадало совсем. Вместо него приходила непонятная теплота и сочувствие черт знает к кому. И в эти редкие моменты он был готов заплакать от бьющих внутри, словно дикий океанский прибой, чувств. И тогда казалось, что мир наполнен не только людьми, у которых в глазах живут страх и подобострастие. Словно растрескавшаяся на солнце земля зацветала на глазах, и возникали на ней из ниоткуда настоящие люди и настоящие чувства. И такие слова, как «дружба» и «любовь», «надежность» и «доверие», не были больше пустыми звуками, придуманными хитрыми людьми для околпачивания наивных простаков. Так было и в тот звездный вечер. Но такие моменты случались редко, очень редко. И рано или поздно момент проходил, все слова вновь превращались в сухую шелуху и глубокое презрение вновь затопляло душу. А потом они исчезли совсем. А мир, полный шелестящих, словно прошлогодние листья, слов и бегающих глаз остался.

Он открыл дверь и шагнул через порог. Никого. Кии, выстроившиеся в ряд, словно винтовки, аккуратный пестрый треугольник шаров на столе, чей-то джемпер на кресле. Просто комната для невинных игр. Но совсем недавно в ней происходила другая игра. Странная, грозная и в то же время нелепая игра, в которую люди играют бессчетные тысячи лет. Два человека вошли сюда. Два ничем друг другу не обязанных, ничего особо друг для друга не значащих человека. Каждый со своими желаниями, мыслями и мечтами. А вышел отсюда только один. Второй, покидая эту комнату, человеком уже не был. Теперь он был подчинившимся, он был раздавленным, он был уничтоженным. Он был рабом. Его желания стали неважными рядом с желаниями его повелителя. Его собственные мысли уступили место потугам угадать мысли повелителя. И его мечты исчезли навсегда. Отныне по-настоящему он мог мечтать только об одном — о жизни без повелителя.

В этой ничем не примечательной комнате из двух людей возникли Повелитель и Раб. Каждый занял свое место точно так же, как многие-многие люди до них. И пусть от этих двух слов веет мрачной стариной, и пусть современное общество беспечно называет эти понятия пережитками древности, ничто не изменилось так мало до наших дней, чем эти две роли. Само отрицание этих слов — не более чем успешная попытка нынешних повелителей отвлечь от своих целей внимание будущих рабов.

Так было, так есть и так будет. Там, где есть два человека, рано или поздно возникнет борьба за власть. Там, где есть борьба за власть рано или поздно возникнут повелитель и раб. Он вдруг осознал это с пронизывающей ясностью. Ты можешь жить долгие годы, не подозревая об этом. Но однажды ты войдешь в такую комнату. И в ней станешь повелителем или рабом. Середины не дано. И выбор можно сделать лишь один раз. Став рабом, ты останешься им, даже если твой повелитель умрет. Став повелителем, ты останешься им, даже когда твой раб падет. И если у тебя есть повелитель, то, даже заимев своих рабов, ты останешься рабом. Высокопоставленным рабом. Середины не дано. Не дано…

Скрипнула дверь. Майкл поднял голову.

— Свитер забыл, — радушно улыбаясь, сообщил Кевин. — А ты что, ждешь кого-то?

Майкл молча смотрел на него. Кевин вопросительно нахмурил брови.

— Все в порядке?

Майкл не отозвался. Он смотрел, не отрываясь, на Кевина, смотрел с равнодушным интересом энтомолога, встретившего неплохой, но отнюдь не редкий экземпляр для своей коллекции. Кевин вновь улыбнулся и непонимающе посмотрел по сторонам, словно ожидая увидеть за спиной жестикулирующего шутника. Такового в пределах видимости не обнаружилось, и улыбка медленно сползла с его лица.

— В чем дело, Майк?

Майкл склонил голову и отозвался все тем же молчанием. Кевин еще раз огляделся.

— Майк?

С таким же успехом он мог обратиться к креслу. Кевин сделал шаг к Майклу. Затем остановился.

— Новое задание? — неуверенно поинтересовался он. Молчание возвестило ему, что ответа не последует и на этот раз. Кевин потряс головой.

— Так, я здесь тебе не помощник. Молчи один.

Майкла такой вариант, похоже, устраивал. Кевин пожал плечами и, недоверчиво поглядывая из стороны в сторону, проследовал к стулу. Подняв джемпер, он хотел было что-то сказать, но раздумал и, метнув на неподвижного, словно Будда, Майкла недоверчивый взгляд, пошел обратно.

— Надеюсь в какой-то момент услышать объяснения, — довольно сухо произнес он уже в дверях и занес ногу над порогом.

— Они сразу умерли?

Кевин медленно вернул ногу на пол.

— Кто?!

— Сам знаешь, — сказал Майкл таким тоном, словно этой фразе предшествовала нормальная беседа, а не загадочное молчание.

— Зачем ты спрашиваешь? — Кевин вернулся в комнату. Теперь на его лице не было даже малейших следов радушия.

— Любопытно.

— Это не самая подходящая тема для любопытства, — медленно сказал Кевин.

— Ты говорил, что с тех пор ты один?

— Один.

— Значит, все подробности рассказывать некому. Вот и расскажи.

— Зачем ты спрашиваешь?

— Я уже ответил, — терпеливо сказал Майкл. — Из любопытства.

— Из любопытства, — повторил Кевин, пристально глядя на него. — Из любопытства… Хорошо.

Он вдруг резко присел на стул, возле которого стоял.

— Тогда тебе должно быть любопытно узнать, что мальчики умерли на месте. Старшего пытались спасти, но это было бесполезно. Все было бесполезно. — Он как-то судорожно сглотнул и невидящим взглядом посмотрел в пол. — А Молли прожила еще два дня. Любопытно, да? Она не могла говорить, но все понимала. И у нее была такая трубка… — Его рука описала полукруг. — Она все понимала. И она знала, что мальчики не выжили. Ей сказали. Какой-то придурок сказал. Я хотел, чтобы она не знала, но было поздно. Ей все сказали. Очень, очень любопытно. Правда? Я сидел с ней рядом и знал, что еще день или два — и ее тоже не станет. Хотя это они мне не хотели говорить. Меня они жалели. Понимаешь, меня они жалели. А ей сказали про ребят. Но я все равно знал. Тебе это должно быть очень любопытно. Это ведь такая любопытная история. — Его голос становился все глуше и глуше. — Я сидел с ней два дня. А они только меняли капельницу. Ничего больше они делать не могли. И так эти два дня — это больше… Понимаешь, больше, чем она должна была прожить. А потом она…

Кевин медленно поднял голову.

— Она… — он осекся, глядя на Майкла. Майкл широко улыбался.

— Ты что? — лицо Кевина окаменело. — Смеешься?

— Нет, — усмехнулся Майкл. — Просто наслаждаюсь рассказом. Да ты продолжай, продолжай.

— Ты… ты, — Кевин поднял ладони и отвернулся, словно отказываясь верить в то, что видели его глаза. — Да у как тебя вообще язык поворачивается?..

— Не волнуйся, — подбодрил его Майкл, — рассказывай. Так что там с ней на третий день приключилось? Вознеслась? Или умоляла простить ее?