Аглая, поджала губы, и Иван понял, что выигрывает. Оставалось дожать. Самую малость.

– Ты мне поможешь? Только открой окно, остальное я сам! Аглаюшка, миленькая, это очень важно!

– Сама виновата, – пробормотала девушка, направила на Ивана пальчик и заявила: – В следующий раз применю умение, и больше сладкими речами ты меня не обманешь. До самых печенок выверну! Жди во внутреннем дворе. Открою.

Ну вот, рассердилась. С чего бы это?

Иван и Аглая встали со скамьи и разошлись. Обломок – к высокой квадратной арке в восточной стене, Цапля – к входу в госпиталь. Всего через несколько минут одно из окон первого этажа распахнулось, и Аглая сделала приглашающий кивок.

Словно большой островной кот, имяхранитель внес себя внутрь, мягко опустился на ноги и огляделся. Небольшая, но чистая и светлая палата служила временным пристанищем для единственного пациента, зато какого! Обычной госпитальной койке не хватало длины и ширины. Пациент покоился на ней колоссально большой, замотанный бинтами с ног до головы, словно мумия. Аглая приложила к губам палец и многозначительно покосилась на дверь. Иван понимающе кивнул.

Девушка тихонько удалилась, а обломок подошел ближе к «мумии». Урсус лежал неподвижно, закрыв глаза, и лишь мерное дыхание говорило о том, что он жив. Бочкообразная грудь вздымалась и опадала. Который раз за день Иван нахмурился. Кто мог ополчиться на имяхранителей и почему? В том, что второй несчастный случай кряду вовсе не случайность, обломок был почему-то уверен.

– Жив, старина? – прошептал Иван, нависнув над больным. – Ну, давай, очнись. – Имяхранитель поводил ладонью перед глазами Октита. – Разговор есть. Так и будешь разлеживаться, точно девка на брачном ложе?

Веки Урсуса дрогнули.

– Не-ет, ты никогда не будешь первым, – отчеканил обломок ему на ухо. – Ни-ког-да. Всегда будешь смотреть Ивану в спину да пыль за ним глотать! Слабак!

Октит шумно вздохнул и медленно приоткрыл глаза. Не сразу узнал Ивана, но когда узнал – полез ломать, как и обещал Аглае. И не будь Урсус в нынешнем беспомощном состоянии – драке непременно быть. Теперь же он смог лишь искривить гневно рот да заскрести пальцами по одеялу.

– А ты никак разговорился! – прошептал обломок, глядя на побелевшие губы Урсуса, что еле видно шевелились. – Понять бы только, что поешь…

Иван наклонился к самому лицу Октита и поймал несколько последних слов:

– … заломаю ублюдка! Сволочь!

– Веселого мало, – сказал оторопевший Иван. Не о том должен думать человек в шаге от вечной жизни, не о том. – Почему именно меня?

– …подлец, подлец! Из-за спины… – исступленно бормотал Урсус и собирал одеяло в складки.

– Не горячись, дружище, не нужно, – обломок вынул одеяло из пальцев Октита и аккуратно расправил. – Ей-богу, не будь я уверен в самом себе – подумал бы, что и впрямь напал на тебя!

– Ты! – Глаза Урсуса налило запредельным бешенством. – Ты, подлец! Я видел.

– Все меньше понимаю этот мир. – Иван выпрямился и в задумчивости покачал головой. – Нет, совершенно его не понимаю. Я спал этим утром, понимаешь, спал! Минувшая ночь для нас обоих была горячей, но я не нападал на тебя! Какой мне прок?

– Боишься меня, – прошептал Октит, и подобие улыбки оживило иссохшие и бледные губы. – Скоро я стану имяхранителем номер один. Я!

– Мне нужно совсем выжить из ума, чтобы начать бояться тебя. – Иван покачал головой. – Вот когда оставлю этот суетный мир или мне надоест охранять чужие Имена – тогда, может быть, ты и станешь лучшим. Да и то не уверен.

Обломок поймал себя на том, что едва не сорвался на крик, и тотчас прикрыл рот ладонью. Прислушался. За дверью было тихо, полицейские ничего не заподозрили. Краем глаза Иван заметил, что Урсус тянется к тревожному колокольчику у изголовья. Будь Октит поживее, а Иван побеспечнее, сюда немедленно сбежался бы весь госпиталь, но сейчас руки плохо слушались раненного имяхранителя. Обломок аккуратно убрал шнур за изголовье, прошептал на прощанье: «Идиотом был, идиотом и помрешь, Урсус. Уж я не оставил бы тебя в живых!» – и был таков. Только листья полынного страстоцветника на окне закачались.

Первый этаж здания на улице Горшечников занимала организация, к рождению которой Иван невольно приложил даже не одну руку, но обе. Впрочем, детище осталось отцом не признано. Обломок и слушать не хотел о гильдии имяхранителей, каковая появилась на свет исключительно благодаря его стараниям. В имперский реестр профессия имяхранителя так и попала с пометкой: «родоначальник – Иван (фамилия не указана)». Остальные защитники ноктисов очень быстро нашли друг друга, сплотились в гильдию и обзавелись собственным уставом. И с этого момента стать имяхранителем сделалось ой как непросто. Канули времена неорганизованной вольницы, теперь каждый желающий стяжать славу на трудном поприще обязан был пройти форменное чистилище – экзамен на пригодность. Единоборство, выносливость, чутье. И все бы ничего, ловких бойцов внутри Пределов хватало, но с чутьем обстояло плохо. Никто, кроме Ивана, похвастаться оным не мог. Пытались, да не выходило. Однако люди не переставали надеяться.

– Барма, дружище, здравствуй! Как жив-здоров?

– Не может быть! Кого я вижу! Иван, ты часом не заблудился? А я как раз о тебе вспоминал! Готовим торжественный прием в честь юбилея гильдии, пять лет, как-никак! Куда без тебя! Придешь?

Барма, исполнительный секретарь гильдии, еще недавно сам имяхранитель, встал из-за стола и распростер объятия.

– Юбилей? – хмыкнул Иван. – Давай вначале доживем до него. А ты все розовеешь! Вон, какой круглый стал, а болтали-то… Не выживет, загнется! – Обломок сгреб секретаря в охапку и сжал в объятии так, что тот застонал.