Похоже, в них содержалось мало приятного для Голдмана – тот хмурился, поджимал губы, явно пытался что-то возражать, но малоразговорчивый обычно Мейер прямо-таки напирал, не слушая никаких прекословий, яростно жестикулировал, яростно шептал с совершенно несвойственной ему экспрессией, чуть ли не за галстук хватал…

Наконец Голдман встал, сделал энергичный жест:

– Пойдемте, Михаил.

– Я умываю руки! – вскрикнул Мейер. – Я сто раз говорил…

– Ладно, ладно… – с кислым видом отозвался Голдман, не оглядываясь на него. – Посмотрим…

Бестужев поставил кружку на стойку и двинулся следом за нанимателем. Расплачиваться он и не подумал – все записывалось на счет Голдмана. Мейер остался за столиком, поднял руку, призывая бармена.

– Куда вы?

– Отвяжу коня, – сказал Бестужев. – Не бросать же его здесь.

– А… Давайте побыстрее.

В два счета справившись с узлом, Бестужев, держа Пако в поводу, направился следом за Голдманом – тот целеустремленно шагал в сторону городской окраины, сжав губы, нахмурившись.

– Неприятности? – спросил Бестужев, догоняя.

– Да нет, нет… – Голдман натянуто улыбнулся. – Маленькие неполадки, чисто технические…

Он не расположен был развивать эту тему, и Бестужев не стал настаивать, как-никак он был подчиненным со строго очерченным кругом обязанностей, если случившееся не имело отношения к проискам синдиката, это, в общем, и неинтересно…

Выйдя на окраину городишки, Голдман взял чуть левее, к поросшему незнакомыми Бестужеву цветами пустырю, за которым вдали виднелась опушка леса, состоявшего большей частью опять-таки из незнакомых деревьев. Именно там, на опушке, и работали с утра в поте лица кинематографисты.

Справа, не так уж и далеко, располагалось пристанище незадачливого месье Леду – снятый им под жилье старый сарай, возле которого стоял аэроплан, выглядевший для Бестужева (как, впрочем, и для подавляющего большинства людей, редко сталкивавшихся с этой технической новинкой) крайне диковинно и экзотично: большой, но казавшийся хрупким и ненадежным аппарат, широкие крылья, соединенные массой деревянных стоек и проволочных растяжек, решетчатый хвост, причудливое оперение, темная глыба мотора, воздушный винт, он же пропеллер… Под крылом легко можно было рассмотреть две фигурки – месье Леду со своим ассистентом, устроившись за бутылкой вина, то ли обсуждали дальнейшие жизненные планы, то ли топили в вине горькое сожаление о мизерных здешних прибылях.

Голдман мимоходом указал в ту сторону:

– Я вот все ломаю голову, как бы использовать в фильме эту штуку – аэроплан. Интересная новинка, публика ею живо интересуется… вот только не могу придумать, куда бы его вставить и какой сюжетный оборот с ним изобрести… У вас нет идеи?

Бестужев пожал плечами:

– Снимите фильм про отважного авиатора, который… ну, я не знаю… геройски перелетает через Атлантику.

– Что вы мелете… Через Атлантику! Эти коробочки едва перелетают Ла-Манш, жалкие тридцать миль…

– Ну, я ведь не романист, – сказал Бестужев. – Просто снимите фильм про отважного авиатора, который добивается каких-то рекордов. Как водится в кинематографе, злодей ему всячески мешает в борьбе за сердце красавицы… которая в конце, ясное дело, достается отважному летуну.

– Думал я о чем-то похожем, – сознался Голдман. – И Сол тоже. Нету изюминки, понимаете? Каких-то захватывающих зрителя эпизодов… Через Атлантику, говорите… А вы фантазер, мой юный друг, этакого подвига, пожалуй что, мне уже не увидеть, да и вам, я думаю, тоже. Через Атлантику… Химера! Хотя… Если взять что-нибудь поскромнее, какой-нибудь рекордный перелет… И они там борются со злодеем в полете, на крыле аэроплана…

– Ух ты! – невольно изумился Бестужев. – А как это снять? Установить киносъемочный аппарат на другом аэроплане? Но какой риск для актеров…

– Никакого риска, – отрезал Голдман. – Сразу видно, что вы прежде не были особым любителем кинематографа, Михаил.

– Честно признаться, да. Как-то не уделял особо внимания.

– Снять все можно, не покидая земли, – разъяснил Голдман. – Есть разные фокусы под названием «трюковая съемка». На заднем плане как бы перемещаются нарисованные облака, и зрителю кажется, что самолет высоко в небе, на артистов дует ветродуй, изображая налетающие порывы ветра… – он словно бы опомнился, страдальчески сморщился: – Михаил, не забивайте мне сейчас голову вашими схватками героя со злодеем на летящем аэроплане, у меня голова занята совершенно другими заботами…

Бестужев пожал плечами – не он, в конце концов, все это только что придумал – но сговорчиво замолчал.

Еще издали можно было рассмотреть, что на опушке негустого лесочка (состоявшего из не особенно и экзотических на вид, но невиданных в Старом Свете Бестужевым деревьев) собралось немало народу. Особенной суеты и оживления не наблюдалось – что как раз и свидетельствовало об отлаженности творческого процесса, когда каждый знает свой маневр и без нужды не слоняется там, где каждому есть дело.