Беспроигрышная комбинация, в самом деле. Мертвец уже никому ничего не сможет объяснить, ни в чем оправдаться. И никаких особых последствий для знающих подоплеку – между прочим, в данном случае отсутствие единого руководства всей полицией страны удобно для продажного еще и тем, что над ним гораздо меньше начальствующих, чем в Европе, меньше надзора и присмотра…

Увы, Бестужев предоставил Хейворту дополнительные «улики» – когда оставил у себя в номере связанную парочку. Если они не сами освободятся и не покинут тихонечко гостиницу, а будут обнаружены прислугой, которая после полуночи непременно явится навести порядок в номере, Хейворт получит лишний козырь. Заявит, что сей опасный маньяк и страшный разбойник, напав на его племянницу, как раз и похитил у нее бесценные документы. Довольно простой ход, человеку коварному сразу придет в голову. Но что поделать, если не было другого выхода…

В одном можно быть уверенным: машина еще не закрутилась. Фотографический снимок Бестужева еще не размножен, не роздан здешним городовым и агентам сыскного, даже если пленники и освободились буквально только что, пара часов в запасе, вероятнее всего, найдется. А то и побольше. Дело упрется в чисто технические, процедурные детали: в считаные минуты ни фотографии не размножить, ни проинструктировать сотни людей… фотографии еще нужно развезти по всем участкам города, раздать, собрав предварительно весь наличный состав полицейских сил. Уж Бестужев-то прекрасно понимал, сколь громоздким и неторопливым бывает на этом этапе механизм чрезвычайного розыска. Как бы ни пылали энтузиазмом высокие начальники, потребуется время, чтобы, так сказать, организовать охотников и экипировать их должным образом…

Так что какое-то время у него было. Может, и до утра. Но успокаиваться не следует, вести себя нужно так, словно охота уже пустилась по пятам…

Городской пейзаж ощутимо менялся – здания вокруг гораздо ниже, чем в центре города, не такие помпезные, потоки людей и экипажей ощутимо поредели, меж домами все больше свободного пространства, занятого парками, а то и просто совершенно нецивилизованными пустырями…

Его догадки подтвердились: извозчик остановил экипаж у почти безлюдного тротуара, обернулся к Бестужеву, широко ухмыляясь:

– Гарлем! – показал налево. – Гарлем! – показал направо. – Гарлем! – широко развел руки в стороны, словно обнимал весь мир в приливе братской любви или алкогольной горячки: – Гаа-арлем!

И уставился так, словно насмешливо спрашивал: «Ну какого тебе еще рожна надобно, чудило?» Бестужев, и бровью не поведя, вышел из экипажа, отошел на шаг и, видя, что извозчик явно считает себя вполне удовлетворенным и не намерен требовать еще денег, неторопливо направился прочь.

И очень скоро с превеликой радостью увидел вывеску над первым этажом трехэтажного здания, где черным по белому, прекрасно ему знакомым готическим шрифтом было начертано: «Генрих Кранц. Галантерейный товар наилучшего качества». По-немецки начертано было, господа мои!

Бестужев блаженно улыбнулся, почувствовав себя почти что дома.

И незамедлительно развил бурную деятельность. Первый из встречных немецкого не понял – да и отвечал, очень похоже, не на английском, а на каком-то другом языке – но второй, благообразный пожилой господин, немецким как раз владел. Через каких-то четверть часа Бестужев уже снял номер в гостинице: чистенькой, респектабельной, всего-то пятиэтажной, что по меркам Нью-Йорка, надо полагать, считалось едва ли не голубятней. Записался он, не мудрствуя, как Иоганн Фихте – какового здесь никто и не искал, да и пристанище понадобилось совсем ненадолго.

После чего предпринял поход по магазинам – скорей уж смахивавший на марш-бросок. Вскоре он преобразился, теперь щеголял в просторной куртке со множеством карманов, тонкой шерстяной фуфайке, брюках гольф по колено и кожаных гетрах. На голове вместо шляпы красовалось клетчатое кепи с застегнутыми на макушке клапанами-наушниками. В Европе он казался бы всем молодым человеком, имеющим прямое отношение к спорту – впрочем, и здесь тоже, он видел в Нью-Йорке людей, одетых именно на такой манер, правивших автомобилями или шедших пешком. Он упомянул мимоходом флегматичному немцу-хозяину, что намерен участвовать в автомобильном пробеге, – на что усач без всякого интереса пробурчал:

– Ну да, я вижу…

Прежнее платье он велел запаковать и отослать в гостиницу – что было принято опять-таки без малейшего удивления. К его чековой книжке проявили точно такое же доверие, как и в «Вальдорфе». Ободренный успехом, Бестужев зашел в лавку оптических изделий, где приобрел круглые очки в золотой оправе с простыми стеклами – а потом, завернув за угол и увидев нужный магазинчик, купил удобную трость, не слишком легкую, не излишне тяжелую, идеально подходившую для использования в качестве холодного оружия тому, кто умеет с такими полезными подручными приспособлениями обращаться.

И, покончив с экипировкой, неспешно двинулся по улице, сам не представляя толком, куда движется. Поигрывал тросточкой, временами, глядя на свое отражение в зеркальных витринах, с радостью отмечал, что узнать его теперь трудновато. Внешность у него признаем честно, довольно-таки ординарная, что в данном случае только к выгоде: полиция в подобных случаях, получив описание внешности, подходящее к превеликому множеству людей, особенное внимание уделяет той одежде, что была детально обрисована – обычная полиция, городовые и им подобные. Филеры политического сыска – другое дело, они и походку отмечают, и манеру двигаться, и еще многое – но здесь, достоверно известно, нет органа политического сыска…