«Золото манит людей, как зажженная лампа – ночных бабочек, – философски подумал Бестужев. – Сначала Виттенбах, теперь и этот…»

– Вы совершенно правы, – сказал Бестужев. – Мой секретарь, великолепно владевший английским, бедняга… – он сделал скорбное лицо и поднял глаза к потолку: – Я не нашел его имени в списках спасшихся…

– Да, это, безусловно, нешуточная утрата, – кивнул Скаддер, мгновенно вызвавший на лицо выражение столь же искренней печали и самого человечного сочувствия. – Я понимаю и разделяю ваши чувства… Однако жизнь продолжается…

– Вот именно, – сказал Бестужев. – И поэтому в первую очередь мне нужны советы по самым что ни на есть прозаическим вопросам, далеким от банковских и промышленных дел, – он небрежно потеребил лацкан пиджака, по-прежнему выглядевшего так, словно его старательно жевала буренка. – Мне следует как можно быстрей вернуть себе респектабельный вид, чтобы люди не косились на меня на улице и не относились с подозрением. Кроме того, я час назад вышел из больницы, и мне нужно где-то остановиться – в отеле, разумеется, опять-таки респектабельном…

– Понятно, – ничуть не удивившись, кивнул Скаддер. – Итак…

Через четверть часа Бестужев спускался по лестнице в сопровождении Хайна (почтительно ступавшего на шаг сзади) уже в гораздо более лучшем расположении духа. Теперь при нем было верное и безотказное оружие. В отличие от пистолета, тяжесть чековой книжки совершенно не ощущалась в кармане, но в данный момент она и была оружием понадежнее любого браунинга – сулила нешуточные возможности, облегчала жизнь даже там, где не знаешь ни словечка на местном языке…

Приободрился, и весьма, суета уже не казалась пугающей, а исполинские здания не подавляли так: ну, размах, ну, многолюдство, не виденная прежде помпезность буквально во всем, куда ни глянь… И что? Они тут не умнее, не хитрее и не даровитее, в точности такие же люди…

Когда подъехали к высоченному отелю «Вальдорф-Астория», заслонявшему солнце, как скала, Бестужев вошел в обширнейший роскошный вестибюль уже не робким неуверенным просителем, как давеча в банке. Тем более что и здесь, как в дорогих отелях по всему миру принято, и суета была крайне чопорной, ничуть не похожей на уличную, и публика классом повыше.

Ему навстречу, почти не промедлив, двинулся откуда-то из угла высоченный тип в элегантном костюме, но с незатейливой физиономией вышибалы – что ж, этого следовало ожидать. Однако Бестужев уже не робел, он стоял и смотрел на приближавшегося цербера с тем спокойным, холодным высокомерием, которому научился у пассажиров первого класса злосчастного корабля. Тип уставился на него не требовавшим расшифровки взглядом, переводившимся на русский легко и просто: «Куды прешь, деревенщина лапотная?!» Бестужев ответил спокойным, даже скучающим взглядом. Из-за спины вынырнул Хайн, протарахтел что-то вышибале с пулеметной скоростью, в потоке слов вновь мелькнуло «Титаник» – и враз сникнувший вышибала, послушав еще немного, вполне вежливо указал в тот конец стойки, где Бестужев, приблизившись, обнаружил изящную табличку «Здесь говорят по-французски» – понятно, на соответствующем наречии.

Служащий поначалу выпялился на него неприязненно, но тут уж не понадобилось магического упоминания о самом известном сейчас в мире на сегодняшнюю минуту корабле: Бестужев протянул ему визитную карточку мистера Скаддера (на обороте которой банкир написал несколько строк бисерным разборчивым почерком) и сказал с небрежным аристократическим высокомерием:

– Мне посоветовали именно к вам обратиться, заверили, что здесь достаточно приличное место… Я не ошибся?

Буквально через две минуты другой служащий, гораздо моложе и суетливее (а следовательно, ниже по рангу), опять-таки сносно изъяснявшийся по-французски, с надлежащим почтением проводил Бестужева к высоченной глухой двери, над которой огромная ажурная стрелка стояла у первой из множества цифр, расположившихся полукружием. Дверь распахнулась, за ней обнаружилась целая маленькая комнатка с панелями из красного дерева и мягким диванчиком, им поклонилось крайне диковинное для Бестужева создание: совершенно чернокожий человек с большими вывороченными губами и лиловатыми белками глаз, в белой с красным позументом униформе и шапочке баночкой. Негров Бестужев видел в жизни всего лишь дважды, в Париже, и то на значительном расстоянии – так что зрелище для него было предельно экзотическое, любопытнее даже, чем здешнее многолюдство и высоченные здания.

Комнатка, оказавшаяся кабиной лифта, поплыла вверх. Вскоре услужающий, содрогаясь от наигранного восторга, показывал Бестужеву номер – обширный, роскошный, но после всех нью-йоркских сегодняшних впечатлений уже ни капельки не поражавший. В конце концов, на «Титанике» были помещения и роскошнее…

– Да, я понял, – сказал Бестужев лениво в ответ на очередное пояснение. – Как ни странно, этот предмет и у нас в Европе именуется постелью, а этот – письменным столом…

Явственная ирония в голосе молодого человека ничуть не смутила, и он еще какое-то время демонстрировал ванную, кабинет, огромный пустой гардероб (коим Бестужеву не было нужды пользоваться). Наконец, то ли утомившись, то ли, что вероятнее, посчитав свою миссию оконченной, служащий вопросил:

– Месье желает отдохнуть?

И принял тот выжидательно-равнодушный вид ожидания чаевых, что свойствен его собратьям по всему миру. Усмехнувшись, Бестужев сказал:

– Вас, конечно, ожидает вознаграждение, друг мой, но – несколько погодя. Вы мне еще нужны. Не считаете же вы, что я и далее буду расхаживать вот так, словно какой-то поденщик? – он с капризным видом потеребил полу собственного пиджака. – Так что чаевые вас ждут солидные, но их, юноша, придется сначала отработать… Итак…

В течение следующих двух часов он был занят до предела. Можно бы сказать, трудился не покладая рук, но трудились-то как раз другие. Американская деловитость и размах обернулись к нему самой приятной и положительной стороной. Очень быстро нагрянул приказчик из респектабельного магазина готового платья – двое чернокожих в униформе, ничуть не похожей на гостиничную, везли за ним длинные никелированные стойки, укрытые полотняными чехлами, под которыми обнаружились аккуратные ряды костюмов. Тут же и галантерейщик нагрянул, в сопровождении увешанного картонными коробками слуги, на сей раз, должно быть, для разнообразия, самого что ни на есть белокожего. А там объявился и обувщик, за которым шагали двое, черный и белый, неся множество коробок другой формы и гораздо меньшего размера. За ними в номер влетели еще трое субъектов, опять-таки с носильщиками…