Отыскивая в кармане трубку, Степан заметил подходившего бойца. Это вестовой, державший связь со штабом полка, принес комиссару письмо. На конверте не было почтовых штампов.

— Кто доставил?

— Шофер какой-то, товарищ комиссар.

Письмо было коротенькое — очевидно, Настя боялась упустить счастливую оказию. Она писала, что все живы и здоровы, что полевые работы кончаются, только нет ей покоя ни днем, ни ночью. Мается она в тоске и ждет не дождется весточки от него,

В конце письма сообщалось:

Пока Степан читал письмо, прикрыв карманный фонарик полой шинели, с батальонного командного пункта прибежал телефонист и доложил:

— Товарищ комиссар, вас просят срочно в штаб. Звонил командир полка.

Степан взял лошадь и поехал. Он был взволнован содержанием Настиного письма и почему-то рассчитывал получить от приезжего шофера дополнительные вести.

Небо хмурилось, проглядывая из-за туч; накрапывал дождик. На деревенских огородах пахло зрелой коноплей, тщательно повязанной в большие снопы и сложенной «козлами» для просушки. Под копытами шуршали жухлые огуречные плети. Цеплялась, обдавая холодной росой, трава повилика.

Еще издали Степан увидел возле избы, где помещался штаб, легковой автомобиль. Подъезжая, он рассмотрел за рулем молодого парня с пылезащитными очками на кожаной фуражке.

— Найденов! — окликнул Степан, спрыгивая с седла. Шофер в радостном удивлении полез из кабинки.

— Степан Тимофеевич!.. Вот как довелось повидаться!

— Что же, прямо из наших мест?

— Был проездом. Послали из штаба армии за одним человеком в Орел, я и завернул с большака посмотреть вашу коммуну.

— Ну, как там?

— Вид богатый. Урожай собрали — страшно смотреть. Скирды, скирды… темно от скирд! Только молотить не дадут…

— Кто не даст?

— Белые. Ты послушал бы, Степан Тимофеевич, разговоры в штабах. Там считают дело наше проигранным…

— В штабе армии?

— Да, и в штабе фронта. Мне везде приходится бывать.

— Кого ты привез? — спросил Степан, желая переменить неприятный разговор.

— О-о! Большое ухо от лоханки… По заданию Реввоенсовета действует. Да сейчас убедишься, там тебя ждут.

Степан прошел в сени и задержался у двери, за которой слышались два накаленных до последней степени раздражения голоса. Один из них, принадлежавший Семенихину, выкрикивал.

— Халепский… откуда он взялся? Прислали «для укрепления», а потом таскать нас за него по трибуналам… Безобразие!

— Безобразие! Вы так называете мероприятия главкома? Хорош-шо! — по-змеиному прошипел другой. — Вы это разрешите мне, товарищ командир полка, записать.

— Пишите! — и оглянувшись на скрип двери, Семенихин кинулся к Жердеву. — Комиссар, награду привезли за Орлик… то бишь, за Халепского! Мы с тобой, оказывается, кругом виноваты и подлежим суду! Видно, они там, — он указал куда-то назад, — в теперешнее время полезного дела себе не найдут.

Степан не мог сначала разобрать при тусклом свете керосиновой лампочки, кто сидел за столом. Он почувствовал устремленный на него взгляд и, шагнув ближе, озадаченно поднял брови. Мысли невольно перенеслись в председательский кабинет уездного исполкома, когда зашел туда приезжий человек, снабженный высокими полномочиями орловского юриста.

Но здесь чванливый и высокомерный законник имел на облысевшей, клинообразной, увитой синими жилками голове не каракулевый пирожок, а военную фуражку и одет был в костюм цвета хаки. К тому же вместо пузатого, с многочисленными застежками и ремнями портфеля на жирном боку его висела полевая сумка.

— Ммда-с… товарищ Жердев? Мы, кажется, раньше встречались, — снисходительно улыбнулся пергаментным лицом бывший губернский юрист.

Степан сказал негромко:

— Я очень хорошо помню вас, Енушкевич, по случаю перевода Клепикова и Гагарина в губернскую тюрьму. — Ах… ужасный случай, знаете…

— Ужасный потому, — перебил Степан, — что вы устроили им побег.

— Я? Позвольте…

— И номер с Халепским у вас похож, как две капли воды на тот ужасный случай.

Енушкевич открыл рот и молчал. Он часто дышал, наконец закашлялся и выбежал вон. Командир и комиссар слышали, как заурчала машина и помчалась по деревне.

— Что за дьявольщина? Какого снадобья ты, Жердев, насыпал этому гусю на хвост? — изумленно спросил Семенихин, ничего не поняв из последнего разговора.

— Не гусь, а гад, — поправил Степан. — Надо было арестовать — и к стенке!