— Сами крестьяне — по собственной воле.

— Много свеклы они посадят по собственной воле.

— Они извратили Маркса, — сказал анархист, — вот, что они сделали с Марксом. И так же извратили лозунги здесь, в Испании. Революции начинают прекрасные люди — а приходят к власти буржуи и оппортунисты, это закон. Власть! Вот чего им надо — власти. Идею извратили в России, где готовится сталинский термидор. Мне горько сознавать это. Я приехал сюда из России, чтобы сражаться за то, что в России уже предано и забыто.

— Ты не горюй, — сказал Колобашкин, — перемелется, мука будет.

— Горько думать о том, что идеалы Маркса извратили. Пройдет сто лет, и его вспомнят, но будет поздно. Упустим момент.

— Может, обойдется.

— Теперь ни на кого нельзя положиться. Они предали все и всех. Махно — ближе к идеалу, чем кто бы то ни было.

— Андреа Нин, вот человек! Но ему не дают голоса. Он в блокаде. Он лучший, но власть ему не взять. И времени нет на дискуссии, вот что! — сказал интеллигентный анархист, расположенный поболтать, — Времени нет! Мы, к сожалению, должны выбирать между двумя оппортунистами, которые врут.

— Здесь многие надеются на Россию, — сказал радикальный анархист, который сомневался во всем, — но мы хорошо знаем, что оттуда помощи не будет.

— Ну, вы даете. Все вам мало, — сказал Колобашкин.

— Вместо того, чтобы прислать войска, шлете комиссаров. А здесь своих комиссаров хватает. Нам самолеты нужны.

— Прислали вам самолеты.

— Прислали, но мало. Разве так воюют? Думаю, у вас самих — такая же неразбериха. Наверное, один человек отдал приказ прислать самолеты, а другой приказ отменил. Знакомая история. Паршиво у вас все устроено, друг.

— Зато у вас хорошо.

— Здесь был советский посол Розенберг. Его отозвали в Москву — и он не вернулся.

— Другую работу, значит, дали.

— А я слышал, его расстреляли. Сказали, что он фашист.

— Наверное, фашист, — сказал Колобашкин, — фамилия фашистская.

— Вспомни про Антонова-Овсеенко!

— Не знаю такого, — сказал Колобашкин.

— Он брал Зимний, он сражался с нами в Испании. Такие люди теперь не нужны. Ответь мне, разве его ценят в России? Говорят, его арестовали в Москве.

— Я не верю в это, — сказал интеллигентный анархист. — Это фашистская пропаганда.

— Наверняка пропаганда, — сказал Колобашкин. — Кому нужен Антонов-Овсеенко, зачем его арестовывать?

— Я рекомендую прочесть Троцкого. Вот человек, который давно все понял.

— Сейчас, — сказал Колобашкин, — вот сейчас я почитаю.

— У меня есть судьбоносные брошюры этого гордого человека. Ты читал «Испанская революция в опасности»?

— Нет.

— А «Роль забастовок в революции»? «Проблемы левой оппозиции»?

— Не читал.

— Как же ты будешь воевать? Прочти хотя бы письмо Советскому Политбюро. Я дам тебе эти книги.

— Засунь их себе в жопу, товарищ.

На этом кончилась другая беседа.

На третий день анархист сказал так.

— Махно сражался с богатыми. А мы здесь готовы замириться с одними богатыми, чтобы победить других богатых. Все перепуталось.

— Еще не видел, чтобы богатые сражались, — сказал Колобашкин.

— Махно сражался с их наймитами.

— А ты — чей наймит?

— Я — сам себе командир. Это коммуна равных. Viva nosotros! — сказал анархист.

— Ну, вы даете.

— Поэтому я горжусь страной, которая подарила миру Махно. Я обнимусь с представителем этой страны, — и один анархист обнял другого анархиста и поцеловал в губы, — спасибо тебе, товарищ. Спасибо, Опанас.

— Вы что, пидорасы? — спросил Колобашкин.

— Нет, мы анархо-синдикалисты. Слыхал про таких?

— Много вас разных, разве упомнишь. Вы — ПОУМ или ПУПС? Еще есть какая-то партия «синие носы». Вы не из этих?

— Не смейся, товарищ, — сказал интеллигентный анархист, — Какой ПУПС, какие еще носы. Все гораздо серьезнее. Товарищ из СНТ, а я присоединился к ПОУМу, поскольку считаю, что от политической власти анархисты не должны отказываться, несмотря ни на что. Если мы не возьмем власть, ее возьмет либеральная буржуазия. А либеральная буржуазия неизбежно передаст ее фашистам. Мы противники теорий, которые ставят анархистов вне политики. Раньше я состоял в Блоке рабочих и крестьян, блоке Троцкого. У меня есть уверенность в том, что ядро ПОУМа сформировано из политически развитых людей.