Хотя его работа была весьма напряженной, кое-какие ее аспекты, связанные с ней, казались Эду Фоули забавными. Так, русские сами облегчили его задачу, поселив «Кардинала» в здании, выходящем на оживленный бульвар. Далее, так феноменально запутав ситуацию с новым зданием американского посольства, они лишили его сотрудников возможности жить в специально отведенном им доме и вынудили, тем самым самого Фоули или его жену каждый вечер проезжать по этому бульвару. Наконец, русские с такой радостью приняли их старшего сына в свою хоккейную команду. Вот без этого он будет скучать после отъезда отсюда, подумал Фоули, вылезая из машины. Теперь детский хоккей нравился ему больше бейсбола. Ну что ж, остается играть в футбол, решил Эд. Ему не хотелось, чтобы его сын играл в американский футбол. Слишком много детей получали тяжелые травмы в этой игре, да и мальчик был невысоким. Но все это в будущем, а Эду нужно беспокоиться в первую очередь о настоящем.

Разговаривать в квартире следует с большой осторожностью, тщательно выбирая слова. Каждая комната в каждой квартире, занятой американцами, содержит больше микрофонов, чем муравьев в муравейнике, однако на протяжении этих лет Эд и Мэри-Пэт привыкли жить в прослушиваемой квартире и даже шутили над этим. Войдя в прихожую и повесив пальто, Эд поцеловал жену и одновременно пощекотал ей ухо. Она хихикнула, поняв скрытый смысл этого жеста, хотя оба смертельно устали от постоянного напряжения, связанного с выполняемой ими работой. Еще несколько месяцев, и они уедут, так что ждать осталось недолго.

– Как прошел прием? – спросила Мэри-Пэт ради всеслышащих микрофонов.

– Как всегда – скучища, – прозвучал стандартный ответ.

Беатрис Тауссиг не написала отчет, хотя оговорка, сделанная Кэнди, и показалась ей достаточно важной. Беатрис имела допуск почти ко всему, что происходило в Лос-Аламосской национальной лаборатории, но ей никто не говорил о незапланированном испытании, и хотя кое-какая работа, связанная со стратегической оборонной инициативой проводилась в Европе и Японии, участия Грегори в качестве переводчика для этой работы не требовалось. Следовательно, испытание проводилось в России и, если маленького ублюдка ради этого вывезли самолетом в Вашингтон – он, вспомнила Беа, оставил свой автомобиль рядом с лабораторией, значит, за ним прислали вертолет, – не иначе это было связано с чем-то важным. Доктор Тауссиг не любила Грегори, но ничуть не сомневалась в качестве его мозгов. Интересно, подумала она, что это было за испытание, но Беа не обладала допуском к тому, чем занимались русские, и это дисциплинировало ее любопытство. То, чем она занималась, было опасным.

Но ведь это и делает жизнь интересной, правда? На лице ее появилась улыбка.

– Троих не хватает. – Русские, находящиеся за оцеплением из афганских солдат, осматривали каждый обломок сбитого Ан-26. Слова принадлежали майору КГБ. Ему не приходилось раньше осматривать место катастрофы самолета, и лишь благодаря холодному ветру, дующему прямо в лицо, он сумел удержать съеденный утром завтрак.

– Один из них – ваш? – Пехотный капитан Советской Армии, еще совсем недавно служивший советником при командире батальона марионеточной афганской армии, огляделся по сторонам, проверяя, насколько надежно его солдаты охраняют периметр места падения самолета. С его желудком все было в порядке. Величайшим шоком в его жизни была попытка распороть живот находившемуся рядом афганскому другу, и капитан думал о том, выдержит ли тот срочную операцию.

– Да, мы не можем его найти. – Фюзеляж самолета раскололся на несколько частей. Пассажиры, сидевшие в передней части, оказались залиты авиационным топливом при ударе о землю и обгорели настолько, что опознать их было невозможно. И все-таки солдаты собрали останки почти всех мертвых пассажиров. Всех, кроме троих, и теперь судебно-медицинским экспертам предстоит определить, кто погиб и кого не удалось обнаружить. Обычно к жертвам авиакатастроф не относились с таким вниманием – формально сбитый Ан-26 принадлежал Аэрофлоту и не был самолетом ВВС, – однако в данном случае к опознанию погибших приложили максимальные усилия. Исчезнувший капитан служил в Девятом управлении КГБ и совершал инспекционную поездку по этому району, проверяя личный состав и охрану определенных секретных объектов. У него находились в высшей степени секретные документы, но, что было еще более важно, капитан знал многих сотрудников КГБ и чем они занимались. Документы, находившиеся при нем, могли погибнуть при пожаре – удалось обнаружить остатки нескольких кейсов, сожженных до пепла, – но пока не будет подтверждена смерть самого капитана, в центре, в Москве, будет немало недовольных.

– У него осталась семья – точнее, вдова. Сын умер месяц назад, насколько мне это известно. По-видимому, от рака, – негромко заметил майор КГБ.

– Надеюсь, о его жене позаботятся должным образом, – произнес капитан.

– Да, у нас существует отдел, который занимается такими делами. А они не могли унести его с собой?

– Трудно сказать. По крайней мере мы знаем, что они были здесь. Афганцы всегда грабят сбитые самолеты, стараясь найти оружие. А вот документы? – Капитан пожал плечами. – Мы воюем с неграмотными дикарями, товарищ майор – Сомневаюсь, что они могут проявлять интерес к каким-либо документам. Они могли узнать по форме, что он офицер КГБ, и унести тело, чтобы изуродовать его. Вы даже не представляете, что они делают с пленными.

– Варвары, – пробормотал майор КГБ. – Сбивать невооруженный авиалайнер! – Он посмотрел по сторонам, «Лояльные» афганские солдаты – вот уж излишне оптимистическое название для них, проворчал он, – укладывали тела и останки в резиновые мешки, которые будут отправлены на вертолете в Газни, а оттуда в Москву для опознания. – А если они унесли с собой тело моего офицера?

– В этом случае мы никогда его не найдем. Вероятность остается, конечно, но самая малая. Всякий раз, когда увидим кружащих над чем-то стервятников, будем высылать к этому месту вертолет, но… – Капитан покачал головой. – Вероятнее всего, товарищ майор, что его тело уже у вас. Потребуется время, чтобы подтвердить это.

– Бедняга. Он ведь даже не оперативник – работал в штабе. Да и район не его, просто офицер; кому принадлежала эта территория, попал в больницу с воспалением желчного пузыря, вот он и вызвался взять на себя его обязанности в дополнение к своим.

– А где он обычно работал?

– В Таджикистане. Думаю, он решил, что лишняя нагрузка отвлечет его от личных проблем.

– Как чувствует себя, русский? – спросил пленного Лучник. Моджахеды не могли обеспечить раненого какой-нибудь медицинской помощью. Ближайшая группа медиков – французские врачи и медицинские сестры – находились в пещере недалеко от Хазан-Хель. Сейчас туда направлялись те раненые афганцы, которые могли передвигаться. Что касается тяжело раненных… им ничем помочь не могли. У партизан был достаточный запас болеутоляющих лекарств, в том числе ампулы морфия швейцарского производства, его вводили умирающим, чтобы облегчить их страдания, В некоторых случаях морфий облегчал им переход в мир иной, однако тех, кто подавал надежды на выздоровление, укладывали на носилки и несли на юго-восток, к пакистанской границе. Те, кому удавалось вынести шестидесятимильный переход, получали настоящую медицинскую помощь в чем-то похожем на больницу, рядом с заброшенным ныне аэродромом в Мирам-Шахе. Лучник вел туда свою группу. Ему удалось убедить партизан, что захваченный русский принесет им больше пользы живым, чем мертвым, и что американцы хорошо вознаградят их за офицера русской секретной полиции с его документами. Лишь один глава племени мог успешно выступить против таких аргументов, но он погиб во время боя. Моджахеды поспешно похоронили его тело в соответствии с обычаями их веры. И сейчас он был уже в раю. Теперь отряд возглавлял Лучник – как самый опытный и преданный воин.