Свернув от деревни Утицы на левую сторону мы вышли на Багратионовы флеши. Горы вывернутой земли выстроенные холмами были похожи на носы неведомых кораблей ощетинившихся 12-фунтовыми пушками. Человеческий муравейник кипел. Кто-то копал, кто носил землю в плетеных корзинах. Вырубались деревья и кусты мешавшие обзору.

Столько народа разнообразного и разношерстного в совершенно немыслимой одежде, но с обязательными медными крестами ополченцев на колпаках и картузах. Ополченцы Маркова. После постройки редутов и флешей, практически безоружные ополченцы с вилами, пиками, дедовскими саблями и просто вытянутыми в кузне косами будут прикрывать старую Смоленскую дорогу. Большинство из них сгинет в этом сражении и пропадет навсегда. Это они будут вытаскивать с поля сражения раненых. Они на своих подводах и телегах будут их вывозить, перебинтовывать и успокаивать. Их никто и никогда не считал. Их численность будет взята приблизительно, а значит с потолка. Их жизни тоже считать не будут и к числу потерь не отнесут. А ведь они пришли сюда не по приказу, а лишь по зову сердца и долга перед отчизной. Это они будут таскать ядра взамен выбывших из строя канониров, и заряжать ружья. кажется, скажи им сейчас, что для спасения отчизны нужно возвести пирамиды как в Египте, и ведь возведут.

Темнело и мы расположились на ночлег. Возводились палатки. Разводились костры. Подошли казенные фуры с оружейным запасом и провиантом. Я бегал, суетился, обустраивал вверенных мне людей и совсем выбился из сил, когда подхорунжий Верещагин сказал мне:

— Ваше благородие, там вас господа офицеры ждут.

— Где? — всполошился я, подумав что пропустил сбор у полковника.

— Да вона у костра, — указал рукой Верещагин.

— Si vous comptez sur la soupe du soir, vouse venez trop tard, — сказал улыбаясь штабс-капитан. (Если вы на счет ужина, вы опоздали)

— Спасибо. Я не голоден.

— Ну вот, — протянул поручик Семенов из соседней роты, — А штабс-капитан уверял нас, что французский язык вам не знаком.

На этот счет я решил скромно промолчать.

— Да не беспокойтесь. Я пошутил, — сказал Бургомистров, скорчив при этом кислую мину.

— Присаживайтесь поручик, располагайтесь, — поприветствовал меня розовощекий Семен Денисов. Господа офицеры потеснились у костра давая мне место. — Воронин плесни Рони-ну пунша.

— Воронин — Ронину, это почти рифма! — поднял палец Семенов.

Воронин хохотнул, показывая ровные белые зубы и протягивая мне чарку с кипящим обжигающим пуншем. Пунш шибал алкоголем в нос и пить его было совершенно невозможно. Задержав дыхание, я глотнул. Приятное тепло струёй прошло по груди и распространилось по всему телу.

— Станем братцы вечно жить, в круг огней под шалашами. Днем рубится молодцами, вечером горилку пить, — сказал я утирая рот от сладкого пунша.

— А! Слышали Давыдова! Знатный гусар! — обрадовался Семенов.

— Les brigands sont partout, — поморщился Фигнер.(опять эти разбойники) Он как прирожденный капитан инфантерии и немец по происхождению, гусаров и прочих кавалергардов на дух не переносил, считая их удальство разгильдяйством, лишенным всякой целесообразности.

— А хоть бы и разбойники! — разгорячился поручик Денисов, самый молодой из присутствующих. Сколько ему было лет я не знаю, но его розовые щеки были покрыты гусиным пушком. А жидкие черные усики подстригать видимо ещё ни разу не приходилось.

— Что плохого в том, чтобы веселится? Ведь человек никогда не знает когда умрет.

Почему бы не прожить эту жизнь весело! Балы и прекрасные женщины! — вопросил он задирая мрачного капитана.

— Почему это не знает? — зловеще усмехнулся Фигнер. Он смотрел на пламя костра, опустив голову и от этого надбровные дуги бросали густую тень на глаза. Глаз не было видно. Черные провалы глазниц и глубокая складка у рта придавали ему вид зловещий и мистический.

— Я знаю.

— как?

— Вы шутите?

Всполошились окружающие. Надо признаться, что сие заявление Фигнера меня тоже заинтересовало. Хотя в глубине души я просто счел его фаталистом.

— Вы намекаете капитан на ближайшее сражение? — словно читая мои мысли, произнес Бургомистров искоса посматривая на своего командира.

— Да нет. За свою жизнь в предстоящей баталии я нисколько не волнуюсь.

— Полноте, Владимир Германович!

— Вы нас интригуете!

— Дело в том, что в девятом году я был в Париже. И там в компании с молодыми нашими повесами. Фамилии называть не буду. Навестил мадмуазель Ленорман.

— Ту самую? — восхитился наш юноша, — Ту, что в молодом Бонапарте признала императора?

— Ту самую, — кивнул усмехаясь капитан.

— И что? Что она вам предсказала?

Молодой поручик просто дрожал от нетерпения, да и остальные признаться оживились чрезмерно.

— А сказала она мне, что умру я в своем доме и на своей постели.

— Ну-у-у! — разочаровано протянул Воронин, — Такая планида почитай каждому предрешена, кто голову не сложит.

— Так и я про то! — рассмеялся Фигнер, — Значит умереть на поле брани мне как раз и не грозит!

— А девица Ленорман не сказа вам, что Наполеон был у неё и во второй раз? — поинтересовался я. Дернул же меня черт встрять в разговор! Все разом обернулись на меня.

— Нет конечно. А вам Ронин что-то известно?

— Да, — кивнул я, — Он был у неё и она его не порадовала. Сказала, что пойдя войной на Россию он все потеряет: и трон, и империю.

— А вот этого быть не может! — фыркнул Денисов, — Если б это было так, не пошел бы он войной.

— Кто знает, кто знает, — задумчиво пошерудил угли в костре Фигнер.