— То-то вотъ и оно то… Эмиліи едоровны школа… Прежде, чмъ въ помпадурши свихнуться, сколько времени она y Сарай-Бермятовыхъ гувернанткою была?.. Ну-ка, посчитай.

Не получивъ отъ взволнованной супруги отвта, онъ вздохнулъ и продолжалъ, обжигаясь въ мрныхъ перерывахъ горячимъ чаемъ.

— Но, тмъ не мене, относительно Вендля я, дйствительно, такъ полагаю, что понапрасну мальчикъ ходитъ, понапрасну ножки бьетъ… Еще, если бы годъ, два тому назадъ, то, по тогдашней бдности Бермятовыхъ, можетъ быть, и очистилось бы ему что нибудь…

— Женатому то? — съ негодованіемъ воскликнула супруга, и костлявые пальцы ея непроизвольно вонзились въ кота съ такою силою, что тотъ взвизгнулъ и, хвостъ трубою, дернулъ отъ хозяйки, однимъ прыжкомъ, черезъ всю комнату, на триповый синій диванъ. — Женатому то? Да ты, Михаилъ, съ ума сошелъ! Ты въ развратномъ настроеніи ума!

Но Михаилъ вдругъ почувствовалъ подъ собою твердую почву и оснился вдохновеніемъ къ радикальнымъ идеямъ.

— Другъ мой Миня! — прочувствованно воскликнулъ онъ, — при ныншнемъ торжеств гражданскаго брака и расшатанности моральныхъ устоевъ, какое препятствіе можетъ быть бдной двушк въ дилемм: ухаживаетъ за нею холостой женихъ или женатый претендентъ?.. Теперь, конечно, все это — другой коленкоръ. Какъ скоро Симеонъ Викторовичъ отвоевалъ дядюшкино наслдство, — теперь, брать, шалишь! Теперь двицы Сарай-Бермятовы будутъ первыя по городу невсты… Полъ-милліона, чистоганчикомъ, хватили Сарай-Бермятовы! Шутка! Теперь Аглаю съ Зоею женихи наши съ руками рвать будутъ…

— Наслдство прекраснйшее, — съ осторожностью замтила скептическая супруга, — но вдь Аглаи съ Зоей оно мало касается. Я слыхала такъ, что главный капиталъ назначенъ по завщанію ему — Симеону, a сестрамъ и прочимъ братьямъ оставлено всего по несколько тысячъ…

— Ну, все-таки! По ныншнимъ нашимъ губернскимъ временамъ, когда невста стала дешевая, a женихи вздорожали, — и то хлбъ!..

Тмъ временемъ Вендль — господинъ въ армяк и въ цилиндр, возбудившій эти супружескіе — господъ Протопоповыхъ — разговоры, подъхалъ въ внскомъ экипаж своемъ съ русскимъ кучеромъ на козлахъ къ длинному, какъ казарма или больница, одноэтажному дому, за заборомъ съ гвоздями, надъ которымъ розгами торчали частые, еще безлистые тополя, a за тополями чернли стеклами, далеко не всегда цлыми, далеко не весьма опрятныя окна. По деревяннымъ мосткамъ, вдоль забора этого, спшно шагалъ высокій господинъ, тоже въ армяк и въ цилиндр, точнйше скопированныхъ съ Вендля: только значка присяжнаго повреннаго не доставало, да матеріалъ одежи былъ грубе и хуже, дешевенькій. Увидавъ Вендля, господинъ всею фигурою своею выразилъ и смущеніе, и гордость перваго счастливаго подражателя и гоголемъ шелъ мимо, пока не исчезъ въ срыхъ сумеркахъ, которыя лишь теперь и очень вдали, въ туманномъ центр города, подъ горою, начали пестриться электрическими фонариками. Вендлю стало совсмъ весело.

— Максимъ! — окликнулъ онъ кучера слабымъ, звенящимъ, двичьимъ почти, голосомъ.

— Чего изволите? — откликнулся тотъ съ козелъ, не оборачивая бородатаго лица.

— Видлъ?

Тотъ помолчалъ и сказалъ:

— Видлъ.

— Хорошъ?

— Чего лучше!

Вендль залился тоненькимъ дробнымъ стекляннымъ смхомъ, грустнымъ, нжнымъ и переливчатымъ, — какъ тритоны звенятъ въ лтнихъ болотахъ.

— Выросъ въ соборную колокольню, a — увидалъ на горбунчик Вендл цилиндръ и армякъ. — сейчасъ же и поврилъ, что такъ надо, и — давай себ!.. Экой дуракъ! Вотъ дуракъ! Ты не знаешь, кто такой?

Максимъ подумалъ и улыбчивымъ голосомъ отвтилъ:

— Да, кажись… какъ его, бса?.. Въ желзнодорожной контор служить… Антифоновъ, что ли… песъ ли ихъ разберетъ!

Вендль еще ярче залился смхомъ, отчего звукъ смха сталъ еще грустне, и продолжалъ:

— Ну, скажите, пожалуйста! Антифоновъ!.. Поповичъ по фамиліи, a за жидомъ тянется… Если мы съ тобою, Максимъ, еще съ недльку поздимъ такъ по городу, ты увидишь: вс наши здшніе чудаки вырядятся намъ подобными гороховыми шутами… А? Максимъ?

Максимъ качнулъ кучерскою своею шляпою съ павлиньими перьями и отвчалъ равнодушнымъ басомъ:

— Стадо-народъ… Чего отъ нихъ ждать?… A ужъ вы тоже, Левъ Адольфовичъ! Только бы вамъ состроить дурака изъ каждаго человка…

— Разв я строю, Максимъ? — звенлъ тритоньимъ смхомъ своимъ Вендль. — Сами строятся… Я только произвожу опыты. Глупость и пошлость тутъ сами прутъ изнутри. Я только готовлю формы, да подставляю ихъ подъ кранъ. Какую форму ни подставь, сейчасъ же полна сверхъ краевъ. Разв же не смшно? Максимушко! другъ единственный! Знаешь, что я теб скажу! Придумалъ я…

— Мало ль y васъ придумокъ, — усмхнулся въ бороду свою Максимъ.

— Собственно говоря, я вру. Собственно говоря, не придумалъ, но вычиталъ въ книжк Эдгара По. Помнишь, мы однажды пили портвейнъ, и я читалъ теб вслухъ «Паденіе дома Ашеровъ» — о брат, который нечаянно похоронилъ живую свою любимую сестру? Такъ вотъ этого же самаго писателя… Слушай, Максимъ! Давай — въ слдующемъ мсяц — обваляемся въ пакл и шерсти и въ этомъ самомъ вотъ фаэтон… или нтъ! чортъ съ нимъ! лучше създимъ въ имніе къ Фальцъ Фейну и купимъ пару здовыхъ страусовъ. Такъ больше стиля: выдемъ двумя обезьянами, въ шерсти и пакл, на одноколк, запряженной парою страусовъ.

— Эка васъ разбираетъ!

— Да вдь ты пойми, — завизжалъ Вендль, — ты пойми же, Максимъ: вдь — черезъ недлю посл того, ну, много дв недли, — въ город не останется ни одного человка: одн обезьяны будутъ ходить… въ шерсти и пакл… одн обезьяны! Вдь это же надо будетъ умереть со смха.

— Полиція, чай, не позволить, — возразилъ Максимъ.

— Да, вотъ, разв что полиція! — пожаллъ Вендль.

Смясь и качая головою, вышелъ онъ, маленькій, горбатенькій, изъ экипажа и пошелъ къ калитк каменныхъ, съ облупившеюся штукатуркою, воротъ, надъ которыми еще виднлись постаменты разрушенныхъ львовъ. Толкнулъ калитку ногою и, по кирпичному выбитому тротуару, направился, хромая, къ дворовому крыльцу того стараго, длиннаго, казарменнаго дома… Было оно съ навсомъ и снцами, точно опущенная крыша громаднаго старомоднаго тарантаса.