«А ведь ты, братец мой, фрукт, — весело подумал Бестужев. — Тот еще фрукт. Гонористый, спасу нет. Ладно, какая разница, лишь бы дело сладилось…»

Не дожидаясь приглашения, Штепанек шагнул к столу и непринужденно уселся, вынул из кармана дрянненький серебряный портсигар, щелкнул крышкой. Генерал предупредительно пододвинул ему хрустальную пепельницу.

…Когда примерно через полчаса Бестужев с Аверьяновым вышли из дома, генерал, остановившись на ступеньках невысокого крыльца, без малейших попыток соблюдать генштабовский лоск совершенно по-мужицки утер ладонью пот со лба, шумно выдохнул:

— Уфф! Тяжелый в обращении субъект, не правда ли, Алексей Воинович?

— Да уж, — с чувством сказал Бестужев.

Торг, свидетелем которого он был, получился на редкость упорным: Штепанек оказался из того разряда людей, которые прекрасно чуют, что в них возникла крайняя необходимость, и стараются это использовать к максимальной выгоде для себя. Сто тысяч золотом обернулись ста двадцатью, да и жалованье, на которое генерал вынужден был согласиться, было чрезмерным не только по меркам Российской империи, но и, пожалуй, любой европейской державы. Министр, что в России, что в Австрии, получал месячного жалованья поменьше… И значительно.

— Он не еврей, случайно? — весело поинтересовался генерал.

— Чистокровный чех, — сказал Бестужев. — Проверено.

— А торговался с поистине еврейской цепкостью… впрочем, эта цепкость всем нациям свойственна. Прекрасно понял, стервец, что чрезвычайно нам необходим… Черт с ним, все хорошо, что хорошо кончается. Главное, договор он подписал по всей форме. — Генерал похлопал ладонью по своему кожаному бювару. — И теперь уже отступать не будет, тем более что основную сумму получит только в пределах Российской империи. Признаться, Алексей Воинович, я отчего-то полагал, что гениальные изобретатели — народ, совершенно не от мира сего, непрактичные, рассеянные, витающие в эмпиреях и далекие от реальных, практичных вопросов… То есть я так полагал лет десять назад, когда еще не занимался такими вот господами — и давно с иллюзиями расстался.

— Непрактичность свойственна творческим людям, да и то далеко не всем, — сказал Бестужев. — А инженеры — практики… Большие реалисты: цифры, формулы, математика, физика… Это, надо полагать, практичность и вырабатывает…

— Да, пожалуй. Ну что же? Дела, с какой стороны ни смотри, идут прекрасно. Для компании ему достаточно будет одного Ивана Карловича — квартира, как теперь окончательно ясно, никем не раскрыта. Часиков в девять утра я за ним приеду… вы, пожалуй что, тоже. Остальные будут ждать на вокзале. Каких бы то ни было препятствий и препон попросту нет. — В его голосе звучало удовлетворение, пожалуй, даже триумф. — Что же, Алексей Воинович, похоже, удачно все исполнили?

— Похоже на то, — сказал Бестужев. — Похоже на то…

…По лестнице дома, где он снимал квартиру, Бестужев поднимался уже совершенно трезвым, веселым, благодушным, мурлыкая под нос очередной жестокий романс:

Две гитары, зазвенев,

жалобно заныли…

С детства памятный напев.

Старый друг мой, ты ли?

Как тебя мне не узнать?

На тебе лежит печать

буйного похмелья,

горького веселья…

Он повернул ключ в замке, вошел в прихожую, почти в совершеннейшей темноте достал спички и зажег газ, повернул регулятор, чтобы синеватый огонек стал высоким и горел ровно…

И понял, что в квартире что-то не так.

Словами не объяснить, но что-то не так или кто-то? Не чувствами, а чутьем угадывалось постороннее присутствие — тем чутьем, что у людей его профессии обязано быть.

Он схватился за браунинг и собирался развернуться так, чтобы оказаться спиной к входной двери.

Удар обрушился на голову раньше, и сознание погасло.

Острый, резкий запах нашатыря ворвался в ноздри, ударил под череп, Бестужев зачихал, зафыркал, замотал головой, отшатнувшись от упиравшегося в нос стеклянного пузырька. Затылок легонько стукнулся обо что-то мягкое, стеганое.

— Изволит прийти в себя, — прокомментировал кто-то насмешливо. — Живее, месье…

— В самом деле, — поддержал другой голос. — Стукнули совсем легонечко, стыдно залеживаться…

Попробовав пошевелиться, Бестужев почувствовал, что у него онемели руки. Но тут же убедился, слава богу, что ошибся — его просто крепко держали за плечи и кисти рук сидевшие по обе стороны.

Стояла почти совершенная темнота, по бокам смутно маячили силуэты, а перед ним возвышалась словно бы стена, над гребнем которой приплясывали колышущиеся пятна света. Бестужев попробовал пошевелить руками — но их стиснули еще сильнее. Он уже пришел в себя настолько, чтобы попытаться сообразить, где находится. Тесное помещение, тряска, специфический запах, огни, равномерное урчание некоего механизма…

Он просто-напросто сидел в автомобиле с поднятым верхом, и, судя по окружающему, прошло не так уж много времени с тех пор, как его ударили по голове в собственной квартире, — рассвет еще не наступил, хотя близился.

Его конвоиров мотало и трясло на сиденье, а вместе с ними и Бестужева — судя по всему, авто неслось со значительной скоростью, не менее верст пятидесяти в час. Глаза понемногу привыкли к темноте, и Бестужев разглядел справа сплошную стену деревьев, а слева тянулось нечто, напоминавшее чащобу, каких в окрестностях Вены немало до сих пор. Насколько можно судить по первым впечатлениям, автомобиль несся где-то в лесу. Впереди, перед глазами, была, разумеется, не стена, а сиденье, над которым возвышались головы двух человек. Один из них повернулся назад и полным иронии тоном осведомился: