– Тележурналист – подневольная птица, а я привык к свободному полету. Вы что на выставке делаете?

Прозвучало почти как «куда суешься, дура, со свиным рылом в калачный ряд»? И в тоже время на Аглаиду смотрели чистые участливые и внимательные глаза. От того, что она сейчас ответит, зависело многое. То ли представится начинающим коллекционером, то ли бескорыстной меценаткой, то ли праздной любительницей всех родов искусств, где богатому человеку хочется засветиться в светской хронике. В любом случае Федор вынужден будет подстраиваться под нее. Купец о ней отзывался пренебрежительно, как о дорвавшейся до власти и денег торгашке-провинциалке.

– А вообще-то я из деревни! – подсластил Федор пилюлю бестактного вопроса. – Больше строю из себя, чем есть на самом деле.

Купилась Аглаида на уничижение, на участливые глаза Федора.

– Правда? А жаргон какой у вас красивый. Прямо как мой первый муж без бумажки шпарите. Хотите немного о себе расскажу, тогда и поймете, что тут делаю.

– Хочу! – сказал Федор. Было, было такое дело. Располагал к себе человека Федор. Особенно дам, колол их как фундук. Аглаида стала неспешно рассказывать:

– У меня денег много, а образования никакого. Так получилось. В молодости пивом торговала. В палатке, может, знаете. Я тогда сдобная была. Замуж вышла. А тут и перестройка началась. Мой первый муж вовремя подсуетился. Ваучерный фонд создал и назвал его громко «Газ-маз-алмаз» и попал прямо в глаз, в десятку. Бабки и понесли ему свои крохи, в очередь стояли. Как он с ними потом обернулся не знаю, но я от своего имени носила эти ваучеры на всякие конкурсы. В том городе, где я до этого жила, мне теперь принадлежит завод и семьдесят тысяч рабочих. Сейчас, правда, сорок тысяч только у станков осталось.

– Тоже неплохо! – сказал Федор. – Выходит вы хозяйка медной горы?

– Выходит так. Там и еще кроме завода кое-что есть. А вы мне так и не сказали, кем на телевидении работаете?

– Не работаю я ни на каком телевидении, – взмахнул рукой Федор, – откровенность за откровенность. Я на проценте у этого художника портретиста сижу. Клиентку ему сосватаю, двенадцать процентов мои. И вас мы сегодня с утра поджидали.

Аглаида расхохоталась.

– Я так и думала. Видок у этого художника Трески дюже подержанный. Пьет, небось, безбожно. Навидалась я таких еще в молодости.

Федор понял, что переиграл с откровенностью и поспешно дал задний ход.

– У него в состоянии легкого опьянения только вдохновение и появляется. Членов Политбюро не начинал рисовать, пока пятьдесят грамм коньячку не примет на грудь. А мастерство, сами знаете, не пропьешь. Вот вы, Аглая, по выставкам ходите, а спроси я вас, что такое искусство, ответить мне внятно вы и не сможете. И не потому что мало по залам ходите, а потому что вам голову задурили.

Собеседница несказанно обрадовалась.

– Так вы критик? Слава Богу, хоть лекцию умную послушаю. А то так скучно одной разбираться во все этом. Не поймешь, кто прав, кто виноват.

Федор мысленно чертыхнулся, ибо сам был в искусстве ни ухом, ни рылом. За высшее откровение он решил выдать тот взгляд, что исповедовал на стройке его бригадир доморощенный философ. Вслух сказал:

– Не обессудьте, если вас зацеплю. Я просто как крестьянин на мир смотрю с практической точки зрения. Для меня современное искусство, особенно живопись – это красивая цацка для богатых людей. Согласитесь, любой художник работает по наитию, часто как обезьяна неграмотен, но имеет отменный собачий нюх на бабло и такое собачье чутье на хозяина с сахарной косточкой, что куда нам простым смертным до него. Вот здесь он гениален.

Мне говорят, есть высокое, элитарное искусство – я спрашиваю, для кого оно? Мне говорят – магический квадрат, я смеюсь – это чушь собачья. Мне говорят, человек – венец природы, я утверждаю – он свинья.

Аглаида его перебила:

– Это все слишком сложно для меня. Нельзя ли ближе к земле?

– Принимаю ваше замечание, – невозмутимо пожал плечами Федор. – Козел на крыше подобрался слишком близко к звездам, пора, спустимся в людской загон. Итак, мы с вами исповедуем два разных вида искусства. Я считаю искусством то, что мне нравится, что радует глаз, что требует мастерства, школы и виртуозности. Я – патриций по своим взглядам.

– А я?

– А вы горшечница, плебейка. У вас как у собаки Павлова выработан уже устоявшийся рефлекс на картины и имена. Если я скажу Сальвадор Дали, Пикассо, Малевич, вы завизжите от восторга. Если я скажу Владилен Треска, вы в лучшем случае подожмете губы. А из этих четырех фамилий только Треска умет рисовать. Он собаку рисует, прямо как живую. Да такую, что с бодуна глянешь на нее и думаешь, сейчас стерва тебя за ногу цапнет. А от мазни остальных тошнит, хотя их признают гениями. И знаете в чем они гении?