мотал он, стараясь не смотреть на меня…

25

Какое очарование души увидеть среди голых скал, среди вечных снегов у края холодного мертво­го глетчера крошечный бархатистый цветок — эдельвейс. Он один живет в этом царстве ледяной смерти. Он говорит: «Не верь этому страшному, что окружает нас с тобой. Смотри — я живу».

Какое очарование души, когда на незнакомой улице чужого города к вам, бесприютной и усталой, подойдет неизвестная вам дама и скажет уютным киево-одесским (а может быть, и харьковским) го­ворком:

«Здравствуйте! Ну! Что вы скажете за мое платье?»

Вот так бродила я по чужому мне Новороссийску, искала пристанища и не находила, и вдруг подошла ко мне неизвестная дама и сказала вечно-женствен­но:

— Ну, что вы скажете за мое платье?

Видя явное мое недоумение, прибавила:

— Я вас видела в Киеве. Я Серафима Семеновна.

Тогда я успокоилась и посмотрела на платье.

Оно было из какой-то удивительно скверной кисеи.

— Отличное платье,—сказала я.—Очень мило.

— А знаете, что это за материя? Или вы вообра­

жаете, что здесь вообще можно достать какую-ни-

будь материю? Здесь даже ситца ни за какие деньги не найдете. Так вот, эта материя — это аптечная марля, которая продавалась для перевязок.

Я не очень удивилась. Мы в Петербурге уже ши­ли белье из чертежной кальки. Как-то ее отмачива­ли, и получалось что-то вроде батиста.

— Конечно, она, может быть, не очень проч­

ная,—продолжала дама,—немножко задергивается,

но недорогая и широкая. Теперь уже такой не

найдете — всю расхватали. Осталась только йодо-

форменная, но та, хотя и очень красивого цвета, од­

нако плохо пахнет.

Я выразила сочувствие.

— А знаете, моя племянница,—продолжала да­

ма,—купила в аптеке перевязочных бинтов —очень

хорошенькие, с синей каемочкой — и отделала ими вот

такое платье. Знаете, нашила такие полоски на по­

дол, и, право, очень мило. И гигиенично — все дезин­

фицировано.

Милое, вечно женственное! Эдельвейс, живой цветок на ледяной скале глетчера. Ничем тебя не сломить! Помню, в Москве, когда гремели пулеметы и домовые комитеты попросили жильцов цен­тральных улиц спуститься в подвал, вот такой же эдельвейс — Серафима Семеновна — в подполье под плач и скрежет зубовный грела щипцы для завивки над жестяночкой, где горела, за неимением спирта, какая-то смрадная жидкость против паразитов.

Такой же эдельвейс бежал под пулеметным огнем в Киеве купить кружева на блузку. И такой же сидел в одесской парикмахерской, когда толпа в панике осаждала пароходы.

Помню мудрые слова:

«Ну да, все бегут. Так ведь все равно не побежи­те же вы непричесанная, без ондюлосьона?!»

Мне кажется, что во время гибели Помпеи кое-ка­кие помпейские эдельвейсы успели наскоро сделать себе педикюр…

Умиротворенная этими мыслями, я спросила у не­известной мне Серафимы Семеновны насчет ком­наты.

— Есть одна, недурная, только там вам будет не­

уютно.

— Пустяки. Что уж тут может быть неуютного.

Где уж тут выбирать и разбирать!

— Все-таки я вам советую немножко обождать.

Там двое тифозных. Если умрут, так, может быть,

сделают дезинфекцию… Немножко подождите.

Вспомнила свои поиски в Одессе. Здесь тиф, там была свирепая «испанка». Кто-то снабдил меня в Киеве письмом к одному одесскому инженеру, ко­торый обещал предоставить мне комнату в своей квартире.

Тотчас по приезде пошла по указанному адресу. Звонила долго. Наконец дверь чуть-чуть приоткры­лась, и кто-то шепотом спросил, что мне нужно. Я протянула письмо и сказала, в чем дело. Тогда дверь приоткрылась пошире, и я увидела несчастное изнуренное лицо пожилого человека. Это был тот самый инженер.

— Я не могу вас впустить в свою квартиру,—

все так же шепотом сказал он.— Место у меня есть,

но поймите: пять дней тому назад я похоронил жену

и двоих сыновей. Сейчас умирает мой третий сын.

Последний. Я совсем один в квартире. Я даже руку

не смею вам протянуть — может быть, я уже заражен

тоже. Нет, в этот дом входить нельзя.

Да. Там была «испанка», здесь — сыпной тиф. Серафима Семеновна с большим аппетитом рас­сказывала ужасы:

— Одна барышня пошла в церковь, на похороны

своего знакомого. А там ее спрашивают: «Отчего,

мол, у вас такой глубокий траур?» Она говорит:

«Вовсе не траур, а просто черное платье». А ей по­

казывают: «Почему же у вас на юбке серая полоса