— Говорят, есть надежда на новый косяк сельди, — сухо сказала Ане Мария.

Рагна сглотнула, и глаза у неё блеснули.

— Хорошо бы, — сказала она, — но ведь уже сколько раз говорили об этом, Господи помоги нам.

— Говорят, птицы прилетели.

Рагна ещё раз сглотнула.

— Может, Господь смилостивился над нами! Вот дай только срок! Я готова на коленях благодарить Его, если так случится.

— У тебя что, совсем ничего нет? — спросила Ане Мария.

Рагна разжала пересохшие губы и шепнула:

— Да, со среды.

— А Теодор дома?

— Нет, у него какое-то дело в Верхнем Поллене.

— А почему ж ты сама не пошла туда?

На лице Рагны мелькнуло какое-то странное выражение, и она прошипела:

— Лучше умереть!

— Ты бы всё-таки наведалась к Эстер.

— Ты про что? — спросила Рагна. — Я не такая грешница, чтобы вырывать кусок изо рта у собственных детей.

Ане Мария:

— Можешь получить несколько картофелин.

— Нет! — истерически крикнула вслед ей Рагна. Ане Мария прошла на кухню и вернулась оттуда с дарами: несколько картофелин, совсем немножко.

— Я бы рада дать тебе и побольше, но у меня живут эти благословенные детки. А вот тебе в придачу кусок мяса.

Рагна:

— Я не возьму!

Ане Мария сделала свёрток и передала его Рагне. И снова по серым щекам Рагны побежали слёзы.

— Грешно вводить меня в искушение, — всхлипывала она, — тебе и самой нужна еда, да-да, самой. Зачем ты так поступаешь, спасая мою злосчастную жизнь? Ты ведь сама умираешь с голоду.

В комнату ворвались с улицы мальчишки, два «принца», два здоровых и крепких бутуза, весёлых и приветливых.

— Слава Богу, до сих пор они не терпели нужды, — сказала Ане Мария.

Когда Рагна уже собралась уходить, то вспомнила наконец, зачем, собственно, приходила, и смущённо промолвила:

— Да, да, я была всего лишь ничтожным вестником от лица Того, кто наставил меня.

Ей было явно стыдно, и, уходя, она поблагодарила за дары.

— Я была бы так рада, если б и ты дала обет воздержания. А верно ли, что Август лежит при смерти? Эдеварт, правда, к нам заходит...

Ане Мария лишь отмахнулась. Она и впрямь не привыкла, чтобы к ней обращались на «ты», совершенно не привыкла, но это ещё куда ни шло. Главное, чтобы Рагнин Теодор не вздумал проповедовать! Вот это уж будет просто кривлянье.

— Не печалься, — сказала она, — я это знаю лучше, чем ты, ещё по Тронхейму. Я так разошлась, что даже напугала пастора и директора, и они приставили ко мне круглосуточную охрану.

В Поллене всё больше и больше народу обращалось к Богу, и прежде всего детные женщины. Они не получали никаких наставлений и сами старались себе помочь; они собирались у ручья либо в горницах друг у друга, у них был Псалтырь и сборник проповедей, а Рагнин Теодор читал вслух. О, это были благословенные часы, как им казалось, однако мужчины украдкой перебирались к Кристоферу, который во все времена был себе на уме, а теперь был так замучен голодом и религиозностью, что порой, оставшись в одиночестве, просто плакал.

Август же, как известно, лежал больной.

Его дела обстояли не так, как у других полленцев. Само собой, он был болен, и часто бредил, и в бреду называл себя иногда «масса Август» и «капитан», ещё ему мерещилось, что он подглядывает в бинокль за купающимися женщинами. С потолка к нему взывали некие голоса, он отвечал им, а речь шла о девушке-негритянке, которая молила пощадить её, но он не послушался — ха-ха-ха! Масса был вовсе не такой дурак! Ещё он вынашивал грандиозный план: при первой же возможности устроить ярмарку в Поллене. А почему бы и нет? Придут все люди из Верхнего Поллена, и с пристани, и из соседних посёлков. Гигантская карусель и денежная лотерея! «Только чтоб никаких медведей! — кричал он в бреду. — Стоп, всем замолчать!»

Эдеварт дневал и ночевал у друга, порой он лежал в соседней комнате, не закрывая дверь между ними. Доктор назвал болезнь Августа «своего рода воспалением лёгких», делал ему уколы, давал капли и велел не оставлять его без присмотра, не то он может свалиться с постели.

Впрочем, Август не всё время лежал без сознания. К полудню он приходил в себя, и тогда он думал, что может умереть, но боялся этого и размышлял, каково ему придётся на том свете. И тем не менее он ни с того ни с сего мог спросить у Эдеварта, не надвигается ли шторм и откуда нынче дует ветер. Значит, с Атлантики? И он удовлетворённо кивал.

Рассудок у него был в полном порядке, однако, пылая жаром, он задавал кучу вопросов, которые, казалось бы, не имеют никакой связи между собой. Хотел бы я весной кое-что посадить, но до тех пор я, верно, умру.

— Ничего ты не умрёшь, — отвечал Эдеварт.

— Думаешь, не умру? Да, так что я хотел сказать? У тебя ведь была ферма, ты на ферме не сажал табак?

— Табак? Не сажал.

— А ты когда-нибудь видел табачную плантацию?

— Наверняка не видел. А почему ты спрашиваешь?