При этом она цеплялась за Юлия обеими руками, не удовлетворяясь крепкими его объятиями, стонала и извивалась, пытаясь вжаться, впиться ногтями, пальцами, чтобы слиться с ним намертво. Ничем, кроме вызванного горем помрачения, нельзя было объяснить поразительного противоречия между действиями Золотинки и словами, но кто тут заботился объяснять?

— Как это случилось? — сказал Юлий, бросив свирепый взгляд на мальчишек, но те и не подумали испугаться.

— У нее Сорокон.

— Сорокон у нее, тот самый?

Золотинка обвилась так цепко, что Юлий не мог высвободиться, чтобы пугнуть сопляков, которые безнаказанно щерились и скалились, отлично понимая безвыходное положение противника.

— Идем! — сказал наконец Юлий, силой увлекая обращенную в черти во что жену прочь.

— Все дело что, в Сороконе? Тот самый изумруд, что попал к Рукосилу? — повторил он, когда можно было уже объясняться, не опасаясь чужих ушей.

— Она околдовала тебя, — всхлипнула чужая Золотинка, вытирая грязные, в слезах щеки.

Околдовала! Боже мой! кому ж это знать, как не Юлию! Околдовала! Вины твоей, может, и нет, когда попался под чары… Но зачем же ты попался так сильно? Зачем седовласая подделка кажется тебе роднее униженной чужим обличьем жены? Зачем же ты помнишь ее и сейчас, рядом с рыдающей Золотинкой? Зачем не находишь силы признаться, что чувствуешь и ощущаешь?

Вот это и есть вина.

В смятении Юлия было нечто нечистое, нечто такое, чего нельзя было бы не заметить, если бы Зимка и сама не страдала нечистой совестью. Мучительно разбираясь с собой, Юлий, в свою очередь, не видел того странного, недостоверного, что крылось в кликушеском надрыве, того вымученного, что сказывалось в ухватках и в поведении пострадавшей от колдовства жены.

А Зимка, заладившая свое, долго не понимала Юлия. И все же успела она сообразить, что выходит как-то совсем не то, чего ждала она и боялась, содрогаясь в предчувствии встречи. Растерянный, несчастный, ошеломленный, не походил он на мстителя за поруганную любовь. Нисколько не походил. Не слышала Зимка упрека, не видела, не ощущала презрения и насмешки, ничего такого, что выходило ей по заслугам, ничего того, что переживала она в угарном своей горе.

И Зимка опомнилась вдруг, трезвея. Дикая надежда всколыхнула ее.

Чего она не понимала, в расчет не могла взять, что Юлий и Золотинка и по сию пору не нашли повода объясниться. Не понимая, строила она волнующие догадки самого невероятного и обольстительного свойства, но, однако, не зарывалась, разумея, что нужно держаться сторожко и уклончиво, пока что-нибудь само собой не прояснится.

— Дело-то все в Сороконе, — подтвердила Зимка, пытливо глянув на мужа. — Ты знаешь. Знаешь это несчастье с Сороконом. Екшень, Рукосил, искрень и все такое. Война. Это все Сорокон. Ты знаешь.

Слишком многое нужно было сейчас объяснить, втолковать, чтобы Зимка задерживалась на подробностях, она говорила взахлеб, горячо и путано, смело округляя при этом самые опасные и задиристые углы.

— Великий волшебный камень, — говорила она в лихорадке. — Такой это камень, что мне против него не постоять. Попал он к ней в руки как, это надо было бы еще разобрать. Еще одно преступление, еще одна кровь.

— Но кто же она, кто? — оборвал Юлий, до боли сжимая женину руку.

Тут-то Зимка и онемела. Понадобилось ей все не растраченное пока еще на пустяки самообладание, вся не бывшая еще в употреблении хитрость, чтобы не выдать растерянности поспешным искренним словом. Она глубокомысленно молчала, тщетно пытаясь уразуметь, кто тут из них рехнулся.

Никак это невозможно было разобрать — на отуманенную лихорадкой голову в особенности. Надобно было, очевидно, держаться определенного. Чего-нибудь постоянного и попроще. Чего-нибудь уже установленного и признанного.

— Она тебя околдовала, — значительно повторила Зимка, и Юлий остервенело кивнул, опять начиная ломать ей руки, отчего Зимка безотчетно морщилась. — Если достанешь Сорокон, если заберешь у нее Сорокон…

— Я понял! — воскликнул он со страстью. — Я сделаю все, чтобы тебя спасти.

— На груди у нее Сорокон. Под платьем. Она его не снимает, никогда.

— На ковре кровь! — бросил он злобно.

И опять Зимка испуганно обомлела.

— Мы боролись, — пролепетала она, едва находя силы оправдываться.

— Я понял! — махнул он кулаком. — Но как к нему подступиться, к Сорокону?

Вот это было уж слишком. Это походило на издевательство, на разыгранный с неведомой целью спектакль. Зимка отстранилась, чтобы поглядеть на мужа оценивающим, с долей недоверия, издалека взглядом, в котором нежданным образом прорезалось даже и что-то враждебное, если не презрительное.