Переодевшись, разыскав свой собственный, не стиранный три года передник и повязав голову белым платком, Золотинка разулась, чтобы чувствовать себя дома, потом открыла ставни и взялась за уборку, в которой запущенная лавка давно нуждалась.

Должно быть, она не слишком заботилась при этом о тишине, потому что в чулане за лавкой обнаружила себя обеспокоенная старуха. Не столько старая, впрочем, сколько сварливая и желчная с виду служанка в мятых юбке и кофте из крашенины; накрученные на темени волосы, которые падали на плечи лихими космами, и даже нечто вроде банта, подвязанного у виска, указывали, что хранительница Чепчугова очага не лишена была представления о женском обаянии и опрятности, а спущенные чулки наводили на мысль, что представление это, увы, как и многое другое в повадках и нраве достойной служанки, страдало известной ограниченностью. Неодобрительно пожевав губами, но не особенно как будто бы удивившись, она спросила:

— Что надо?.. Это ты что ли в дверь тарабанила?

— Я Поплевина дочка. Я у Чепчуга служила.

— Поплевина-то дочка вона куда взлетела! — возразила домоправительница. — Птица!

— Это я, — подтвердила Золотинка без ложной скромности.

Женщина хмыкнула, окинула ее взглядом от босых ног до полотняного платка на голове и сердито отрезала:

— Ничего не знаю.

Предполагалось, по видимости, что если бы дело обстояло так, как указывала белоголовая девчонка, то это не могло бы укрыться от проницательности Чепчуговой служанки. Однако девчонка молчала, ничуть почему-то не обеспокоенная противоречием, и после известного промежутка последовал новый вопрос:

— Так ты чья будешь?

— Поплевина.

— В лавку ты как вошла?

— Волшебством.

На это, как оказалось, хранительнице очага нечего было возразить. Она двинула губами, отчего большой серый рот сложился недовольной чертой, и заметила:

— Горшочки-то не путай, у хозяина строго.

Помедлив на пороге, хранительница ушла, чтобы не нести ответственности за перепутанные девчонкой горшки, вероятно. Во всяком случае, она не выказала рвения защищать хозяйство от приблудных волшебниц, из чего можно было заключить, что Чепчугу не везло на служанок с тех пор, как его покинула Золотинка. Это нужно было признать, имея в виду и собственную ответственность за неудовлетворительное положение дел в течение последних трех лет, так что Золотинка живо взялась наверстывать упущенное.

Расторопная, на все руки сеть помогала Золотинке переставлять по двадцать предметов за раз, в несколько мгновений смахивать сор на всем пространстве пола — со стороны казалось, что девушка управляется одним взглядом. Куда повернется, там сами собой шарахаются от нее, прыгают на полки, выравниваются рядами, с суматошным грохотом скачут друг через друга горшочки, вздымается, никуда, однако, не разлетаясь, пыль, закручивается вихрем в тугие комья, и комья эти игривыми котятами сигают в мусорное ведро; все приходит в движение, чтобы успокоиться в благообразном порядке.

Разумеется, это была обманчивая легкость, не так-то просто, как представляется со стороны, иметь в виду двадцать или пусть даже десять предметов сразу, искусство это требует величайшей сосредоточенности и, главное, опыта, которого Золотинке как раз не хватало. Зимой этого года, всего несколько месяцев назад она управлялась с тремя-четырьмя предметами сразу, а теперь, расшалившись в упоительном ощущении собственной ловкости, которую нельзя постичь и понять сознанием… с размаху трахнула друг о друга горшочки — с треском брызнула жирная жижа.

Золотинка ахнула. Все банки и склянки, блюдца, ложечки, стеклянные палочки — все, что летало в воздухе в поисках своего места, все остановилось, застыло, подвешенное в пустоте без опоры (как это представлялось непосвященному). И пока Золотинка в смятении и растерянности пыталась что сообразить, несколько горшочков нехотя, с укоризненной медлительностью сорвались из пустоты на пол, хлопнулись, разбрызгивая содержимое, ибо волшебница запуталась тут, как сороконожка, во множественности своих умственных усилий. Запахло камфарой, резкими запахами ворвани, бобровой струи, серы.

— Что это еще за новости? — возмутилась, проворно явившись для расследования, хранительница очага. — Это что такое? Это что такое? — частила она, раздражаясь в злорадном негодовании.

— Это волшебство, — пролепетала Золотинка, щеки ее заливал жгучий румянец.

— Знаю я ваше волшебство! — презрительно фыркнула хранительница.

Но знала она его, как видно, недостаточно, потому ничего больше не придумала, как фыркнуть еще раз, никаких соображений, свидетельствующих о близком знакомстве с предметом не высказала и с видимым неодобрением, высокомерно следила, как девчонка суетится, уничтожая последствия крушения.

Разлитые по полу мази, рассыпанные порошки сами собой пучились, подтягивались в ком, отделяясь при этом от осколков и примесей, пустые банки слетали с полок и разевали горло, торопливо чавкая, всасывали в себя лошадиные дозы лекарств. Грязные ярлыки с разбитых банок, заботливо отряхиваясь и оправляясь на ходу, лепились к новым сосудам.

Только-только еще лавка пришла в божеский вид, как служанка, уловив голос хозяина, сунулась к двери. Золотинка, зачем-то хватившись за намотанный на голову платок, заметалась — слышно было, как Поплева отвечает Чепчугу Яре, — и, ничего толком не придумав, ринулась на лестницу, перескакивая ступеньки под скрип дверного засова. Наверху она замерла, оглушенная сердцебиением.