Все было кончено в миг и навсегда. Один взгляд в зеркало открыл Зимке страшную правду.

Двое исчезли в столкновении и двое явились заново: седая до последнего волоска, но сверкающе юная, стройная Золотинка в черно-белом наряде, который сшила она себе у пигаликов, и весьма сомнительная подруга ее Зимка — округлая в стане девица; щека в ссадинах, платье продрано на колене, подол рваный, что следовало объяснить неприятностями, которые случились с Зимкой при последнем западении ее в свой собственный облик. Выглядело это так, как будто Зимка в канаве валялась, хотя дело обстояло как раз наоборот, чего Золотинка, понятно, не могла знать: Зимка разбилась на горе — когда спускалась с кручи, перебиралась через развалины блуждающего дворца. Что еще бросалось в глаза: последние годы, оказывается, Зимка порядочно раздобрела, превратившись из язвительной шустрой девушки, которую Золотинка помнила по Колобжегу, в основательную молодую женщину самой сочной приятности, года два уж как вышедшее из обихода синее платье ее побелело по туго натянутым швам. Но все тот же чудесный крутой лоб, о который разбились надежды целого поколения колобжегцев, все тот же… еще более даже отяжелевший, округлый подбородок, что едва не довел до самоубийства портняжного подмастерья Сипягу.

Воспоминания о прошлых победах однако не занимали Зимку. Ошеломленная крушением, она затравленно озиралась, оглядывая себя, казалось, и с ужасом, и с отвращением, и хотя тут же, на забрызганном кровью ковре валялась погнутая золотая шпилька, которая недавно еще служила кинжалом, ничто не могло обратить Зимкины мысли к борьбе. Легкий стук в дверь заставил ее метнуться к оконному выему в надежде укрыться, может быть, за занавесью, но если и был в этом смысл, дверь открылась тотчас же, без задержки, нужной для самомалейшего приличия.

— Простите, великая государыня! — ворвался, ввалился в комнату Ананья. Его сопровождали латники стражи и дворяне.

Тут только Золотинка и сообразила, что значило примерещившееся ей в обмороке видение. Конюший, значит, действительно появился в отчаянный миг борьбы и проворно выскользнул вон, надеясь, что его никто не заметил. Он сделал ставку на победителя. И, прихватив стражу, возвратился теперь пожинать плоды, в расчете, что борьба уже завершилась. Однако же мимолетная, едва уловимая растерянность, ничтожная заминка, которая потребовалась конюшему, чтобы оценить обстановку, яснее ясного открыла Золотинке, что он не ожидал видеть ее в живых. Он уверился в Зимкиной победе, когда увидел подмятого, окровавленного, полузадушенного пигалика, и, если не вмешался тогда же в драку на стороне сильного, то исключительно по чрезвычайной своей осторожности.

Осторожности, которая вовсе не оказалась чрезмерной. С чем конюший сейчас себя, видимо, и поздравлял, уставившись в некотором обалдении на седовласую государыню. Вторая из двух женщин, дебелая девка в рваном мещанском платье и с какими пьяными синяками на лице не занимала его внимания, словно бы ее и вовсе не было.

— Простите, государыня, девушки слышали шум. Что-то случилось?.. Что с вами государыня? — почтительно говорил Ананья. Тот же вопрос — с гораздо большей искренностью! — могли бы повторить толпившиеся в дверях дворяне; за спинами их тянулись сенные девушки.

— Кто эта женщина? — сказала вместо ответа Золотинка, указывая на свою колобжегскую подругу.

— Эта? — нахмурился Ананья, уставив на Зимку требовательный, ничего, однако, не понимающий взгляд. — Эта? — повторил он, обращаясь за разъяснением уже к самой государыне.

Но если уж даже Ананья, сколько ни силился, не мог узнать отлично ему известную по сорочьей службе у Рукосила Зимку Чепчугову, то что говорить о дворянах и сенных девушках, которые не только никогда не видели Чепчугову, но, надо думать, и не подозревали, что у замечательного колобжегского лекаря Чепчуга Яри была дочь. К тому же, нужно отметить, что в довольно большой неправильных очертаний комнате имелись три двери — большая двустворчатая, что вела в сени, и две поменьше в разных концах, так что девушки и дворяне никак не могли знать, кто проник к государыне, если только это лицо воспользовалось другим ходом, вышло не там, где вошло и вошло не там, где сторожили девушки. Исчезновение пигалика поэтому никого не занимало, на то были понятные объяснения, а появление неведомой женщины могло удивить лишь постольку, поскольку это удивляло саму государыню.

— Взять под стражу? — нашелся наконец Ананья. — Прикажите взять под стражу? — переспросил он с некоторым воодушевлением, как бы решив для себя задачу.

— Зачем же? — пожала плечами Золотинка. (Она быстро овладела собой после чудовищных превратностей драки.) — Выпроводить на улицу и пусть ее… на все четыре стороны. Только смотрите впредь, кого пускаете во дворец. — Последний упрек был обращен к выступившему вперед латнику; обилие ярких лент и седина на висках наводили на мысль, что он не последний человек в карауле.

Зимка повиновалась, как невменяемая. Она не только не обмолвилась словом, но, кажется, не понимала, что с ней делают. Глядя невидящими глазами, прошла она через знакомые комнаты и только уже на крыльце, на ветреной сумрачной улице, когда захлопнулась за ней дверь и стража перегородила вход, вдруг с судорожным, сердечным испугом спохватилась, что нужно же было что-то сказать… что-то сделать… Она обернулась, неуверенно протягивая руки, словно это несделанное можно было еще схватить, удержать… Здоровенные жеребцы часовые ухмылялись, загадочно облизываясь, поправляя усы и неприлично почмокивая губами.

— Ты, милка, часа через два приходи, — сказал один из них, развязно подмигивая.

— А что? Почему через два? — с дикой, совсем несуразной надеждой встрепенулась Зимка.

— А то, что я с караула сойду, — откровенно прихохотнул стражник.

— Не пожалеешь, — сказал второй.

Все ж таки хватило у Зимки самолюбия понять, что стоять тут нечего, ничего не выстоишь, кроме издевок понемногу собиравшихся зевак. Под откровенный смех сытых, застоявшихся мужчин она спустилась со ступеней, но далеко не ушла — сил не хватало уйти. Постояв за углом, она возвратилась к крыльцу, где издалека уже ухмылялись ей стражники… Мимо прошла, не разбирая их смеха и шуток, прошла на площадь, из тени в солнце… и все равно остановилась перед дворцом. Растерзанная и побитая, она ходила кругами с отрешенным, полоумным видом деревенской дурочки.