— Не отшибли пальцы? — обеспокоился кавалер, когда несколько пришел в себя.

— Да, ощущения непривычные, — призналась Золотинка.

— Под горячую руку вам лучше не попадаться! — засмеялся Рукосил уже совсем искренне.

— Ну уж… — смутилась девушка. — Небольшая это радость чувствовать себя дуболомом.

— Что ты говоришь! — воскликнул Рукосил с таким чувством, что Золотинка остановилась глянуть ему в глаза. Они оба остановились перед широкой, как улица, лестницей, что вела вверх на залитый золотым светом ярус. — Что ты говоришь! — повторил Рукосил, страдая, и она уже не могла различить, где кончалось притворство и начиналось нечто такое, что трудно было объяснить одним лишь самообманом. Он перехватил руку, живые, гибкие пальцы, не давая им убежать и спрятаться. — Золотинка! — молвил он звучным переполненным голосом и с юношеским проворством опустился на колени. — Клянусь, я никого никогда не любил! И если кого любил, то тебя!

Надо думать, он остался бы безупречно точен, когда бы ограничился этим ловко скроенным признанием, но Рукосил уж не мог остановиться. Да и то сказать, ему не нужно было особенно напрягаться, чтобы, отставив в дальние тайники сознания все, что имело значение не сейчас, а потом, прочувствовать влечение к златовласой красавице с чудесными карими глазами и слабой, никогда как будто бы не сходящей улыбкой ее по-кукольному ярких и больших губ. Темно-синее платье со шнуровкой на груди рисовало тонкий и стройный стан, который не нуждался ни в каких перехватах, — свободно повязанный на бедрах атласный шарфик провис небрежным бантом, бледно-сиреневые концы его свисали до полу и не могли миновать взора, когда застенчивый кавалер опускал глаза.

— Золотинка! — воскликнул он с дрожью. — Любимая! Любимая моя и единственная!

— А вот это лишнее, — сказала девушка благоразумным голосом, который способен был заморозить самые пылкое сердце. — Не надо разбойничать словами!

Не вставая с колен, Рукосил уронил голову, и повязанный небрежным бантом шарфик не задержал взгляда. Девушка не отнимала руки, которую он считал приличным удерживать, но не выказывала ни малейшего поощрения.

— Прости! — прошептал он, потупившись. — Прости… я мог бы тебя полюбить… Я был так близко… И на тебе я споткнулся… а с этим так трудно примириться.

— Прости и ты, — просто сказала она. — Ты видно не знал, что Юлий жив и на свободе. А ты не выйдешь из дворца. Ни ты не выйдешь, ни я. Прости.

— Юлий жив? — настороженно переспросил Рукосил, и Золотинка, чутко вслушиваясь, не уловила неправды. Если слованский государь не знал жив ли Юлий, то, значит, жив. Сердце ее радостно вздрогнуло… А Рукосилу потребовалось усилие, чтобы сказать два коротеньких слова: — Я рад.

— Ах, дело не в Юлии! — возразила она, может быть, и потому еще, что, остро чувствуя конечное поражение того, кто стоял на коленях, испытывала что-то вроде жалости… что-то вроде товарищеского сочувствия, — в сущности, оба они стояли на краю пропасти. В душе ее не было зла… а печаль. Но руку все ж таки отняла: нельзя было произносить горькое и дорогое слово «Юлий», когда рука ее оставалась в чужой руке. — Юлий! Мне кажется, иногда это туман… воображение. И я уж не понимаю привиделось или нет.

— Привиделось, — тихо вставил Рукосил.

— Да был ли Юлий вообще? Что говорить… это уж ничего не меняет. Отсюда вдвоем мы не выйдем. Прости.

Он не откликнулся и не вставал с колен в тяжком раздумье.

А когда поднялся, лицо его было бледно, а искусанные губы пылали. Некоторое время Рукосил оглядывался, словно не мог уразуметь, где очутился и на кой ляд ему эти мраморные изваяния, что стоят повсюду в легкомысленных позах… зачем ему эти резные карнизы лощеного камня, эта лестница в ущелье розовых стен, что поднималась неукоснительно вверх и вверх к свету?

Темные чувства мутили душу, дыхание его стеснилось, а взор ускользнул, скрывая нечто такое, что нельзя было являть прежде срока…

Раскатистый, под землей прокатившийся гул, не грохот еще, а ропот тяжко пошевелившейся земли заставил Рукосила сжаться. Откуда-то сверху, с затерянного на головокружительной высоте потолка посыпался каменный мусор и куски лепных украшений. Человек, показавший крошечную, как точка, голову высоко над ущельем лестницы у перил, исчез.

Рукосил окинул пронзительным взглядом девушку. В лице ее не было страха, а лишь томительное, в сузившихся глазах ожидание.

— Пойдемте, принцесса! — принимая спутницу под руку, молвил Рукосил в совершеннейшем самообладании. Верно, то было последнее его искушение и последняя слабость — Рукосилу достаточно было намека. — Вы поможете мне искать сундук?

— Пожалуй, да, — вздохнула Золотинка, безрадостно кивая сама себе. — Я думаю, его и искать особенно не придется. — Она указала наверх лестницы. — Теперь я понимаю, что значила запертая дверь во дворце под Межибожем, она откроется сейчас, когда я исполнила назначенное.

— А что, принцесса, как получилось, что вы на свободе и гуляете по Словании? — мягко спросил Рукосил, когда они вступили в начало длинного пологого подъема. — Я достаточно осведомлен обо всем, что происходит в Республике. И конечно же, знаю, что пигалики осудили вас всенародным голосованием. К смертной казни по статье «Невежество с особо тяжкими последствиями». Закатали на всю катушку. Как могло случится, что вы ускользнули? Насколько я знаю, ни один человек еще не ускользнул из цепких лап пигаликов, если попался.