Лжевидохин выслушал сообщение довольно равнодушно.

— Пошарьте там еще, по лесу… в тех местах, где застали княгиню, — пожевав расхлябанными губами, решил он наконец, так и не сумев разрешить несколько смутивших его подробностей из донесения девицы-цапли.

— Я об этом подумал, — отозвался Ананья и сделал отметку в своей памятной книжке. Больше к этому разговору не возвращались.

Позднее, когда едулопы спустили Лжевидохина вниз, к чертежам и книге донесений, когда старый оборотень переждал трудные боли в сердце, как следствие не по возрасту резвого путешествия в носилках, он сказал потухшим старческим голосом:

— Ананья, я одному тебе только и верю в целом свете. Никому больше. Разве только собакам и едулопам. — (Прикорнувшие на полу собаки встрепенулись, вопросительно засматривая на хозяина, а едулопы, что смирно стояли у стены, пропустили похвалу мимо ушей.) — Я знаю, ты предан мне душой и телом.

— Это так, хозяин, — подтвердил Ананья после недолгого размышления.

— Ананья, я жду исцеления, это ты понимаешь? Понимаешь ты, как можно устать в этой полумертвой личине?.. На вершине власти и славы я распят мучительным бессилием. Что за муки, Ананья! Чаша налита до краев и нельзя поднести к губам. Ананья, слышишь, Золотинка имеет средство избавить меня от этой мерзкой оболочки. Я пойду на все, чтобы добром ли, силой заставить ее это сделать.

— Это возможно, хозяин?.. — произнес Ананья двусмысленным полувопросом, отрицая и утверждая одновременно.

— Возможно, — фыркнул Лжевидохин. — Достаточно того, что я верю. Понимаешь ли ты, что это значит, когда Рукосил-Могут верит?

Ананья вскинул глаза и тотчас же их опустил.

— Знаете, хозяин, за что я вам предан?

Похоже, этот простой вопрос никогда не приходил Рукосилу в голову. Он полагал, что имеет право на преданность холопа просто по праву обладания. Вопрос неприятно удивил Лжевидохина.

— Я предан вашему духу; в вашем разрушенном, немощном теле все тот же великий дух.

Лжевидохин удовлетворенно кивнул.

— Значит, ты полагаешь, я еще выкарабкаюсь? — спросил он несколько невпопад.

— Я полагаю, хозяин, что у вас ничего не выйдет, если вы не сумеете столковаться с Золотинкой по-хорошему.

— Это как? — Старый оборотень обнаруживал порой замечательную наивность.

— Я плохо знаю женщин, — сказал Ананья, пренебрегая ответом. Беспокойные пальцы его добрались до указки, Ананья забрал ее со стола и, с некоторым внутренним недоумением оглянувшись на чертежи, показывать ничего не стал, но принялся вертеть бесполезный предмет в руках. — Я совсем плохо знаю женщин, и, по правде говоря, мне трудно понять, чем одна Золотинка отличается от другой. Естественная, так сказать, от искусственной. Но если вас не удовлетворяет та, что сейчас на троне, и вы рассчитываете добиться расположения другой, которая блуждает в штанишках пигалика, вам нужно все-таки сделать выбор и отказаться от услуг одной из двух, той, что оказалась об эту пору лишней. Так подсказывает мне мое представление о женщинах. Не берусь судить, но мне кажется, они любят определенность.

— Постой, постой, не тараторь, — обеспокоился Лжевидохин. — С чего ты взял, что я собираясь добиваться расположения Золотинки? — спросил он с трогательной беспомощностью.

Ананья однако ничуть не сжалился, он слишком хорошо знал хозяина и понимал, что поддаваться на жалость будет, по меньшей мере, опрометчиво.

— Жизнь учит, — с вызывающей краткостью отвечал Ананья. И молчаливо показал поврежденное хозяином ухо.

Кажется, Лжевидохин так и не вспомнил, что означает сей многозначительный жест. Тем более, что поврежденное два года назад во время знаменательного разговора о Золотинке ухо прикрывали сейчас зачесанные набок кудри. Разговор и сам по себе, без всякого уха, забавлял старика все больше, он хихикал, ерзал в кресле в избытке старческой живости и въедливо потирал пальцем ладонь, вызывая верного человека на откровения.

— Ты, значит, полагаешь, что пришло время тряхнуть стариной?

— Я полагаю, хозяин, — строго отвечал Ананья, — что, если уж приступать к делу, то для начала нужно подать Золотинке знак.

— Это что же, велеть бирючам, чтоб выкликали на росстанях и перекрестках: вернись, я все прощу?

— Вроде этого, хозяин. Она задумается. Не могу с уверенностью сказать, о чем и что из этих размышлений выйдет — для этого я не так-то хорошо знаю женщин, — но, уверяю, хозяин, она задумается. Для начала и это не плохо. Если человек задумался, он уж наполовину ваш. Размышление ведет к сомнению, а кто сомневается, тот уж ни на что не годен. Я не особенно боюсь думающих людей, хозяин, они безопасны. Чем больше у человека в голове мыслей, тем хуже ему приходится. А несчастный человек не вполне дееспособен.

— Ананья! — воскликнул Лжевидохин в несколько деланном восхищении. — Да ты философ! Где ты был раньше?

— На вашей службе, хозяин, — хладнокровно возразил верный человек.

Лжевидохин рассыпался мелким бесовским смехом, от которого болезненно дрожало и обрывалось нутро, а философический человек со скоморошьей рожей, безразлично потупившись, раз за разом вонзал указку куда-то в мягкое подбрюшье стола, где колыхалась низко опущенная скатерть.

— Сдается мне, ты говоришь разумные вещи! — смеялся, сам уже не понимая чему, Лжевидохин.

Приказ надворной охраны располагался во дворце наследника Громола, много лет перед тем пустовавшем; великий государь Могут устроил из детской охранное ведомство и поручил его одному из самых темных людей своего царствования Замору. Замор, подобранный в лесу бродяга, человек без прошлого, но, надо полагать, с будущим, принимая заброшенные палаты, обнаружил в запертых комнатах под плотным войлоком пыли закаменевшие объедки десятилетней давности, засохшие сапоги, дырявый барабан и множество других занимательных предметов, среди которых оказался диковинный скелет на цепи. По уверениям старожилов Вышгорода, это был забытый после смерти наследника Громола лев, царственный зверь околел с голода, а потом уж достался в добычу крысам. Давно покинувшие запустелые покои грызуны оставили повсюду рассыпанные катушки помета.