— Приятно, что вы это заметили, государь, — доброжелательно откликнулся Лепель.

А двор и чужеземцы расхрабрились уже настолько, что послышался смех. Опечаленного до потери речи дворянина, что начал разговор о веревке, между тем увели, и никто его больше не вспоминал. Мессалонский посол догадался сесть и с неприступным лицом, положив руку на правый бок, где висел бы меч, если чужеземцам дозволялось его носить при встречах с государем, наблюдал, прислушиваясь к торопливым нашептываниям толмача.

— Принцесса хромает на ногу, — неспешно толковал Лепель, — как же ее не поддержать? Тут годится и веревка, и дыба, и кол — любой способ привести человека в устойчивое, лишенное шаткости состояние.

— Когда же ты заметил, что у принцессы неладно с ногой? — продолжал государь.

— Как только она заговорила.

Венценосный оборотень хмыкнул, по палате прокатился почти уж совсем веселый смех.

— Ты заметил, а никто больше не видит.

— Они этого не слышат. А я это обнаружил на ощупь. Как только я заметил, что и сам довольствуюсь одной ногой — что проще, стоило только себя ощупать, я тотчас же сообразил, что сходный недуг постиг и принцессу. У принцессы одна нога.

— Ну… что ты хочешь этим сказать? — с некоторым недовольством уже, помолчав, сказал государь.

— Всякий человек стоит на двух ногах. Одна нога — правда, другая — ложь. Невозможно прожить одной правдой, как невозможно прожить одной ложью. Принцесса открывает рот только для того, чтобы поведать правду, а я — чтобы гнусно солгать. Вот и получается, что мы оба калеки, каждый на свой салтык. Мы оба нуждаемся в снисхождении.

— Это ты верно заметил, дурак, — вздохнул государь. — Или оба нуждаетесь в наказании… Веревку-то принесли? — спросил он, как раз приметив поспешного бегущего дворянина с целым мотком шелковой бечевки, снятой, верно, второпях с какого-нибудь занавеса. — Принесли, ротозеи? Ну так привяжите дурака к вазе.

— И все вон! — прикрикнул Лжевидохин недобрым голосом, когда стража с особенным, веселым рвением исполнила приказ и примотала Лепеля к узкой высокой вазе, доходившей ему до груди; над головой юноши диким венком свисали заморские цветы, непомерно большие, мясистые, они источали сладковатый трупный запах.

— Вон! — прикрикнул оборотень, в голосе звучало нечто пронзительное, нечто такое, отчего являлась слабость в ногах и сухость в горле, исчезала всякая мысль о сопротивлении. Скоморохи бросились врассыпную через множество лазеек между столами. Повинуясь особому указанию государя, отступила стража.

На опустевшем пространстве посреди палаты остался запутанный в пышные заросли цветов Лепель, возле него, словно пытаясь что-то понять, озиралась Нута. На мраморном полу валялись позабытые в спешке бубен и мячики.

— Принцесса, есть еще время удалиться! — сказал Лжевидохин.

Теперь Нута подняла глаза на юношу, словно впервые решилась его разглядеть. Она удивилась цветам, которое осеняли побледневшее с выражением какой-то странной, настороженной брезгливости лицо; белые большие раструбы, казалось, веяли снеговым холодом.

— Вы помните меня? — спросил юноша тихо.

Нута измученно, через силу улыбнулась. Она, может быть, не чувствовала и не понимала опасности, но не могла не замечать жутковатой тишины вокруг. Сотни глаз глядели на них с болезненным беспокойством или с тем напускным равнодушием, котором люди отгораживаются от обреченных, чтобы сохранить себя.

— Теперь запомню, — слабо улыбнувшись, сказала Нута и тронула юношу за плечо.

Это было весьма неосторожно с ее стороны. Трогательные улыбки менее всего на свете способны были пробудить в чародее нечто доброе. Слюнтяйство нежных прикосновений и теплых взглядов Лжевидохин презирал с холодной злобой опустошенного человека.

— Рекс, Цезарь! — окликнул он собак.

Собаки, припав передними лапами, терзали мясо около большого кувшина с ручками, который поставили возле государя, чтобы он мог собирать кости и другие гостинцы для оставшейся дома своры. Рекс и Цезарь, два царственных зверя, один совершенно черный, другой в лоснящихся серых подпалинах, подняли головы.

— Взять! — хрипло сказал хозяин, указывая на середину палаты, где стоял окутанный с головой цветами Лепель.

Обожравшиеся псы соображали не особенно живо. Они выбежали вперед, оглядываясь за указаниями, но, однако, не выпуская из виду и брошенные без призора объедки.

Деруи тяжело дышал, стиснув столовый нож из мягкого серебра. В широкие двери палаты справа и слева от рундука с престолами входили отряды кольчужников, иные из них держали взведенные самострелы; перемещаясь вереницами вдоль стен, стража заходила в тыл мессалонскому посольству и посольству Куйши одновременно, хотя куйшинцы, расположенные на противоположной стороне палаты, не выказывали ни малейшего намерения вмешиваться.

— Ну, хватит уже. Прекратите! Это нельзя, нельзя… — как-то расслабленно, словно бы через силу сказала великая государыня Золотинка — никто не слышал ее — и поднялась. Прихватив рот, как если бы боялась она тошноты, а, может быть, слова — боялась закричать злобно и жалко, государыня слепо двинулась к выходу — кольчужники расступились. Вызывающий Зимкин побег, разумеется, не ускользнул от Рукосила, он кинул косой взгляд, но отвлекаться не стал.