— Когда занимаешься благотворительностью, — заметил он, — важно не переусердствовать.

В это мгновение коллективный паралич прошел. По направлению к нему бросились люди.

Если бы этот забег проходил на дистанции в полторы тысячи метров на освещенной дорожке с искусственным покрытием, его бы поймали. Но это была спринтерская дистанция в темном лабиринте.

Он бросился в первые открытые ворота, два повара как раз пытались выгружать что-то из двух катафалков Лайсемеера, наружная лестница вела вверх на два этажа и на крышу низкого строения во дворе, потом четыреста метров вдоль живой изгороди по заборам и мусорными контейнерам, разделяющим дворики позади жилых домов на Ню Эстергаде и Ню Адельгаде. Он пересек Ню Эстергаде и Кёпмагергаде, и, только когда он выскочил на открытое место, где на бегущего человека все сразу обратили бы внимание, он пошел медленным шагом.

На первый взгляд город выглядел как обычно, разве что у гостиниц в два ряда стояли фургоны телекомпаний. Но звуковая картина изменилась. Сначала он решил, что это из-за оцепления. По пути в ресторан он обратил внимание на то, что центр города уже был закрыт для въезда, пропускали только такси и автобусы, — наверное, ожидали новых толчков.

Он всегда любил те немногие города, на улицах которых нет машин, в первую очередь Венецию. Из-за прекрасной слышимости — шаги людей и голоса далеко разносятся в городском пространстве. Точно так же было сейчас. Он пересек площадь Гробрёдреторв — и пять сотен голубей поднялись в воздух, от ударов их крыльев задрожала вся площадь. Потом Ратушную площадь — на ней тоже не было ни единой машины. Он никогда не слышал район Вестербро таким — тихим и торжественным.

Потом он почувствовал, как вокруг него собирается тишина, все звуки сконденсировались, он услышал тему флейты, это зазвучал «Actus Tragicus» — единственный реквием Баха. Может быть, это всего лишь фантазия, а может быть, Баху удалось уловить что-то из звукового оформления, которое сопровождает все апокалипсисы. А ведь ему тогда было всего лишь двадцать два года.

Шум машин окружил его на Вестерброгаде. Он свернул в переулок, ведущий туда, где когда-то был полигон. Ему необходимо было передохнуть — средние дистанции хуже всего: после четырехсот метров анаэробные резервы спринтера опустошены, а до финиша еще далеко; сердце его работало слишком быстро, чтобы молитва могла поспевать за ним.

Какая-то женщина вошла в дверь подъезда, он успел подбежать к двери до того, как она захлопнулась.

Он постоял, ожидая, пока шаги женщины не смолкнут и не закроется дверь квартиры. Потом поднялся наверх — лифта в доме не было, — миновал шестой этаж и сел на ступеньки лестницы перед чердаком, на котором сушилось белье. Зажег свет и достал свернутый лист бумаги, который он вытащил из кармана Стине.

Это был факс с какой-то нечитаемой готической подписью и логотипом «Berlin, Europaisches Mediter-ranisches Seismographisches Zentrum». [44] Жаль, что он не очень-то силен в немецком, только тексты кантат Баха может читать — да и то с трудом. Но адрес понять было не трудно: он состоял из имени и фамилии Стине и указания двух мест. Одно было гостиница «Скандинавия» с номером комнаты. Второе — «Пилон 5, Копенгагенская гавань».

Он свернул листок и спрятал его. Прислушался к звукам дома под ним. К звукам семейной жизни.

Тогда он сделал последнюю попытку создать настоящий дом. Это было посредине пути, примерно за полтора месяца до исчезновения Стине. Однажды зимним вечером. Она готовила ему еду. Он сидел, прислушиваясь. Это было все равно что прислушиваться к паузам в моцартовском адажио си-минор. Мирно, созерцательно. Совершенно удовлетворенно.

— У меня возникло интуитивное чувство, — произнес он. — Мгновение назад оно обрело звуковую форму. Откуда-то из глубины. Я увидел, что ты могла бы оставить свою работу.

Она застыла.

— Тут не совсем обычная ситуация, — продолжал он. — Дело не в обычном желании мужчины контролировать женское. Даже самые великие — Грок, Бетховен, Шуберт — все они нуждались в женщинах, которые могли полностью раскрыть свой талант заботы. А Бах? Две женщины. И Иисус: Дева Мария и Мария Магдалина. Если у мужчины есть творческая или духовная миссия, ему требуется полная преданность женщины.

Это была крупная ставка. Но если хочешь сорвать большой куш, стоит рискнуть.

Она смотрела на него не отрываясь.

— Ты действительно так думаешь, — проговорила она. — Девяносто процентов тебя так думает.

Она отложила в сторону нож. Выключила конфорку.

— У меня возникло интуитивное чувство, — сказала она, — что сегодня вечером ты будешь жрать дерьмо.

Он встал. Схватил ее за запястье, сжал его. Ее звучание и ее взгляд изменились. Он отпустил ее. Она повернулась — и вышла из комнаты.

Какая-то его часть тогда поняла, что это начало конца.

Пульс его уже почти выровнялся. Он услышал голоса за домом, во дворе, это были дети. Нет звука более сложного и непостижимого, чем человеческий голос, звука, в большей степени передающего индивидуальные особенности. Голосовые связки, как правило, расслаблены в пределах полного регистра. Но если громкость увеличивается, то усиливается продольное натяжение и активность связок, из-за чего возникает сбой регистра, именно так получается тирольский йодль, именно так джентльмены, торгующие фруктами, предлагают прохожим бананы, именно так клоуны устанавливают контакт со зрителями в самых последних рядах, именно так смеялась КлараМария.

Это было его последнее выступление, на следующий день он собирался возвращаться в Испанию, возвращаться к выполнению первой части своего контракта с Синей Дамой. В конце своего номера он услышал ее смех: свободный, безудержный, искрящийся и с характерной при сбое регистра хрипловатой грубостью.

В уборной он снял грим, времени на переодевание не было; когда закончился последний номер, он прошел вдоль края манежа в халате, зрители выходили, она же осталась на своем месте, одна, он сел рядом с ней.