— А как же Мировая Судьба? — ввернула я. — Разве завтрашнее не предначертано?

Разве не предопределён полёт каждой мухи?

Госпожа Алаиди поглядела на меня с грустью.

— И предначертанное, бывает, отменяется. И тогда оказывается, что предначертано было другое… Это сложный разговор, Саумари. Но небеса в страхе. Мы все ощущаем, как нечто вторгается в наш мир… некая Сила, которую мы не в состоянии понять. Но чувствуем, что если она ворвётся сюда, то нам не останется места. Мы уйдём — и не в какой-то новый мир, а попросту исчезнем. Мы, бессмертные, умрём навсегда. Когда умираете вы, люди, то от вас остаются тени. Их судьбу не назовёшь слишком радостной, но всё равно и это — жизнь. А нас просто не станет.

Может, не сразу, может, по вашему счёту пройдут дюжины дюжин лет — но для нас-то это единый миг.

— Сочувствую, — сказала я. — Нет, правда, сочувствую. Как сочувствовала бы не слишком приятным соседям, у которых в доме случился пожар. Но при чём тут я?

— Если завтра ты выберешь жизнь, если отречёшься от чужой веры, поклонишься нам — тогда равновесие выровняется, тогда дырка, возникшая в ткани мироздания, затянется.

— С чего бы это мне такая честь? — хмыкнула я.

— Ты всё равно не поймёшь, а я хоть и могу в твоём сне растягивать время, но тут сколько ни объясняй, никакого времени не хватит. Просто поверь — это так. Иначе зачем бы мне приходить к тебе, смертной, и униженно просить тебя о милости?

Просить о жизни — моей, детей моих, братьев и сестёр, отца и дядьёв, деда и…

Кажется, она вознамерилась перечислять весь их многочисленный род. Этак и впрямь ночи не хватит…

— Не проси, луна, — оборвала я её речь. — Это невозможно. Я не предам.

— Кого? — горько скривилась она. — Этого безумного Истинного Бога? Эту жалкую выдумку? Она тебе столь дорога?

— Ты и сама выдумка, — возразила я. — А насчёт Истинного Бога — не знаю. Знаю только, что есть люди, которые мне дороги, и которых я убью своим предательством.

— Ты про чужака и мальчишку? Зачем они тебе? Я понимаю, Миухири, родная кровь…

Но эти… Ты привязалась к ним просто потому, что сердце твоё было пусто и тебе хотелось его хоть кем-то заполнить. Вместо них мог оказаться кто угодно.

Впрочем, я готова заключить с тобой договор. Я помогу им в пути, избавлю от погони, от превратностей, помогу им найти то, что они ищут… Пускай улетают. Но ты за это выполнишь мою просьбу…

Был миг, когда я чуть было ей не поверила. Так соблазнительно это звучало… Уж её-то сил хватит, чтобы сделать путь Алана с Гармаем не страшнее лёгкой прогулки.

Но я, торговка бывшая, и о другом подумала. Как там изящно старичок Амизигу-ри выразился насчёт цены? Спасу ли я их своей смертью? Вполне возможно. Спасу ли я их, заключив соглашение с Госпожой Алаиди? Тоже возможно. Но и там, и там остаётся риск. Богиня-то, получив желаемое, может и обмануть. И тогда равенство получается. Но вот как взглянул бы Алан на то, что я над верой его надругалась?

Над тем, что ему всего дороже? Пускай сама я и не верю… Но если любишь — как можно топтать сердце любимого? Тем более, когда есть простой выход — умереть.

Вот и ломается равновесие…

— Нет, госпожа. Не пройдёт, — решительно сказала я. — Способ их спасения я уже выбрала, и тебе меня не отговорить. Это окончательное решение.

— Я вижу, — кивнула она. — Жаль… Ты жестока к нам. Я могла бы угрожать, что в отместку погублю твоих щенков… но скажу правду — не в моей это власти. Их линии судьбы закрыты для богов ночи и богов дня… И посему простимся.

— Да, — согласилась я. — Прощай, луна.

Фигура её на миг сверкнула нестерпима ярко, потом дрогнула — и втянулась в белый луч. Миг — и обычный лунный свет заливает каменный пол, и кружится в нём обычная мошкара.

И ещё — холодный пот, и ломит плечо, на которое я неловко опёрлась. Зато уже не сон.

Не было страшно, как после первого сна, а только томила меня грусть. Я сама себе удивлялась, с чего бы? Луну, выходит, пожалела и многочисленную родню её? Так ведь нет их вовсе, придуманы они людьми, и я сейчас не с богиней ночи говорила, а с тем кусочком себя, что живёт где-то глубоко. То ли в мозгу, то ли в сердце — наставник говорил, что люди думают и тем, и тем. Рождается мысль в сердце, и с кровью оттуда поднимается в мозг, а уж там поселяется надолго…

Он кивнул мне, плотнее запахнулся в потёртый плащ, и лунный свет клубился у босых его ног, пыльных и усталых. Волосы, так до конца и не съеденные сединой, свисали до плеч, а глаза смотрели внимательно и сочувственно.

— Да, девочка, досталось тебе… — протянул он негромко.

Я боялась пошевелиться. Вдруг развеется, растает в лунном свете? Сон ли то, видение, или невозможная явь — лишь бы не разрушить. Мне и дышать страшно стало.

— Помнишь, я тебя всегда учил мыслить трезво, — он подошёл ближе, опустился передо мной на корточки и, протянув руку, коснулся прохладной ладонью моего лба.