В отеле он сразу же нашел Ипек. Она была на кухне, и на ней был жилет и передник, который долгие годы в Турции носили все девушки из лицеев. Ка, счастливый, посмотрел на нее, захотел обнять, но они были не одни: он кратко изложил все произошедшее с утра и рассказал, что и для них, и для Кадифе дела складываются хорошо. Он сказал, что газету распространили, но он не боится, что его убьют! Они хотели еще поговорить, но вошла Захиде и сказала о двух солдатах-охранниках у дверей. Ипек сказала, чтобы их пустили внутрь и дали им чая. Они тут же договорились с Ка встретиться наверху, в комнате.

Как только Ка поднялся в комнату, он повесил пальто и начал ждать Ипек, глядя в потолок. Хотя он очень хорошо знал, что она придет, не церемонясь, потому что им надо о многом поговорить, он очень быстро позволил черным мыслям увлечь себя. Сначала он представил, что Ипек не смогла прийти, так как встретилась со своим отцом; потом со страхом начал думать, что она не хочет прийти. Он вновь ощутил ту самую боль, которая распространялась от его живота по всему телу, словно яд. Если это то же самое, что другие называют любовной болью, то в этом не было ничего, что делало бы счастливым. Он заметил, что по мере того, как его любовь к Ипек усиливалась, эти приступы недоверия и пессимизма стали появляться гораздо чаще. Он подумал, что то, что все называли любовью, было этим чувством недоверия, страхом быть обманутым и разочароваться, но судя по тому, что все говорили об этом не как о поражении и нужде, а как о чем-то положительном и даже иногда как о чем-то таком, чем можно было бы гордиться, его собственное положение, должно быть, бьшо немного другим. Что еще хуже, насколько он поддавался параноидальным мыслям, по мере того как ждал (Ипек не приходит, Ипек на самом деле вообще не хочет приходить, Ипек приходит ради каких-то интриг или ради какой-то тайной цели, все — Кадифе, Тургут-бей и Ипек — разговаривают между собой и считают Ка врагом, которого надо удалить из их круга), настолько же и думал, что эти мысли являются параноидальными и больными. В то же время он позволял себе поддаться этим навязчивым мыслям, например, он думал, чувствуя боль в животе, что сейчас у Ипек есть еще другой возлюбленный, с болью представлял это себе, а другой частью своего разума знал, что то, о чем он думает, — нездоровые мысли. Иногда, для того чтобы боль прекратилась и чтобы плохие сцены (например, Ипек могла сейчас отказаться видеть Ка и поехать с ним во Франкфурт) перед его глазами исчезли, он изо всех сил заставлял работать ту часть своего рассудка, где бьшо больше всего логики и где любовь не нарушила равновесие (конечно же, она меня любит, если бы не любила, то зачем ей быть такой страстной), и избавлялся от недоверия и пугающих мыслей, но через какое-то время вновь отравлял себя новым беспокойством.

Услышав шаги в коридоре, он подумал, что это не Ипек, а кто-то, кто идет сказать, что Ипек не может прийти. Увидев в дверях Ипек, он посмотрел на нее и радостно, и враждебно. Он ждал ровно двенадцать минут и устал от ожидания. Он с радостью увидел, что Ипек сделала макияж и накрасила губы помадой.

— Я поговорила с отцом, сказала ему, что еду в Германию, — сказала Ипек.

Ка до такой степени успел поддаться черным мыслям, что сначала почувствовал досаду; он не смог осознать то, что сказала Ипек. А это породило у Ипек сомнения, что известие, которое она сообщила, не было встречено с радостью; и к тому же это разочарование дало повод для Ипек отступить. Но с другой стороны, она знала, что Ка в нее сильно влюблен, что сейчас он к ней привязан, как беспомощный пятилетний ребенок, который никогда не сможет расстаться со своей мамой. Она знала, что одна из причин того, что Ка хочет увезти ее в Германию, в том, что во Франкфурте есть дом, в котором он уже чувствует себя счастливым, и что к тому же в еще большей степени он надеется целиком и полностью обладать Ипек там, вдалеке от всех.

— Милый, что с тобой?

В последующие годы, мучаясь от любовной боли, Ка сотни раз вспомнит ту мягкость и нежность, с которой Ипек задала этот вопрос. Он рассказал Ипек о своем беспокойстве, о страхе быть брошенным, о самых ужасных сценах, которые представлял себе.

— Раз ты так преждевременно боишься любовной боли, значит, какая-то женщина заставила тебя очень сильно страдать.

— Мне было немного больно, но меня уже сейчас пугает боль, которую я могу испытать из-за тебя.

— Я не причиню тебе никакой боли, — сказала Ипек. — Я влюблена в тебя, я поеду с тобой в Германию, все будет очень хорошо.

Она изо всех сил обняла Ка, и они стали любить друг друга, что придало Ка невероятное ощущение покоя. Ка нравилось быть с ней грубым, прижиматься к ней изо всех сил, он получал удовольствие от белизны ее тонкой кожи, но оба заметили, что обладают друг другом не так сильно и страстно, как вчера ночью.

Все помыслы Ка были заняты посредничеством. Он впервые в жизни верил, что сможет быть счастлив, если поведет себя умно и выберется целым и невредимым со своей возлюбленной из Карса, и это счастье будет постоянным. Почувствовав, что, когда он смотрел в окно и курил, а разум его был занят расчетами, подступает новое стихотворение, он изумился. Пока Ипек наблюдала за ним с любовью и изумлением, он быстро записал стихотворение так, как оно пришло ему в голову. Это стихотворение под названием «Любовь», Ка впоследствии прочитает шесть раз на чтениях, которые он устраивал в Германии. Те, кто слышал его, говорили мне, что то, о чем рассказывается в этом стихотворении, проистекало больше не от любви и страсти, а от напряженности между покоем и одиночеством или между доверием и страхом; проистекало и от особого интереса, который автор испытывал к какой-то женщине (только один человек позднее спросил меня о том, кто была эта женщина), и в той же степени из темных мест, которые Ка не понял в своей жизни. Большая часть записей, которые сделал Ка об этом стихотворении, говорили о воспоминаниях, связанных с Ипек, о тоске по ней, о мелких второстепенных намеках в ее одежде и движениях. Одна из причин того, что Ипек произвела такое впечатление на меня, когда я встретился с ней впервые, в том, что я читал эти записки множество раз.

Ипек быстро оделась и сказала, что пришлет свою сестру, и сразу после того, как она вышла, пришла Кадифе. Ка, чтобы успокоить беспокойство Кадифе, широко раскрьюшей свои огромные глаза, рассказал, что беспокоиться не о чем, что с Ладживертом обращаются хорошо. Он отметил, что очень много всего сказал, чтобы убедить Ладживерта на это соглашение, и верит, что он очень смелый человек, и с неожиданным воодушевлением стал развивать детали той лжи, которую придумал заранее: сначала он сказал, что гораздо сложнее было убедить Ладживерта в том, что Кадифе согласилась на эту сделку. Он рассказал, что Ладживерт сказал, что договор, который он заключил с ним, является проявлением неуважения по отношению к Кадифе, что Ладживерт сказал, что нужно сначала поговорить с Кадифе, и, чтобы придать всему этому подлинность и глубину, когда Кадифе от изумления подняла брови, сказал, что думает, что Ладживерт сказал это неискренне. В этом месте он добавил, что Ладживерт долго спорил с ним из-за чести Кадифе, хотя это все и будет понарошку, что это (то есть уважение, которое он продемонстрировал к решению женщины) будет положительным для Ладживерта, хотя он и делал это с таким видом, будто хочет это соглашение отложить подальше. Ка был сейчас доволен тем, что с наслаждением сочинял эту ложь этим несчастным людям, занимавшимся глупейшими политическими ссорами в этом дурацком городке Карсе, где он пусть и поздно, но узнал, что единственной истиной в жизни является счастье. Но с другой стороны, он горевал, поскольку чувствовал, что Кадифе, которую он считал намного смелее и самоотверженнее себя, глотает эту ложь, и чувствовал, что в конце концов будет несчастен. Поэтому он прервал свой рассказ с последней безвредной ложью: он добавил, что Ладживерт шепотом передал Кадифе привет, и, повторив ей еще раз условия соглашения, спросил ее мнения.

— Я сниму платок, как я решила, — сказала Кадифе.

Ка, чувствуя, что, если он совсем не затронет эту тему, совершит ошибку, сказал, что Ладживерт счел разумным, чтобы Кадифе надела парик или прибегла к другим подобным способам, но, увидев, что Кадифе рассердилась, замолчал. Согласно договоренности, сначала отпустят Ладживерта, он спрячется в надежном месте, а потом Кадифе любым способом снимет платок. Могла бы Кадифе прямо сейчас написать бумагу о том, что она это знает, и подписать ее? Ка протянул ей бумагу, которую взял у Ладживерта, чтобы она внимательно ее прочитала и взяла себе за образец. Увидев, что Кадифе расчувствовалась только от вида почерка Ладживерта, он почувствовал к ней нежность. Кадифе, читая письмо, в один момент попыталась незаметно для Ка вдохнуть запах бумаги. Ка чувствовал, что она колеблется, и поэтому сказал, что использует бумагу, чтобы убедить Суная и его окружение отпустить Ладживерта. Возможно, военные и власть были разгневаны на Кадифе из-за вопроса с платком, но, как и весь Карс, поверили бы в ее смелость и ее слову. Когда Кадифе увлеченно начала писать на чистом листке бумаге, протянутом Ка, он какое-то время смотрел на нее. С позапрошлой ночи, когда они шли вместе по району мясных лавок и говорили о предсказаниях по звездам, Кадифе повзрослела.

Положив бумагу, взятую у Кадифе, в карман, Ка сказал, что, если он убедит Суная, проблемой будет найти место, где Ладживерт сможет надежно спрятаться, когда его отпустят. Кадифе готова помочь, чтобы спрятать Ладживерта?

Кадифе с важным видом утвердительно кивнула головой.

— Не беспокойся, — сказал Ка. — В конце концов мы все будем счастливы.

— Совершать то, что является правильным, не всегда делает человека счастливым! — ответила Кадифе.

— Правда — это то, что может сделать нас счастливыми, — сказал Ка. Он представлял себе, что в скором времени Кадифе приедет во Франкфурт и увидит, как они счастливы с ее сестрой. Ипек купит для Кадифе в «Кауфхофе» шикарный плащ, они вместе пойдут в кино, а потом в одной из закусочных на Кайзерштрассе будут есть сосиски и пить пиво.