Месут молча отказался мириться.

— Мы с Фазылом как братья, — сказал Неджип. — Мы часто одновременно думаем об одном и том же, мы оба знаем, что думает каждый из нас. В противоположность мне Фазыл совершенно не интересуется политикой. А сейчас у него и у меня есть к вам просьба. На самом деле мы оба не верим в то, что Теслиме покончила с собой, совершив грех из-за давления со стороны родителей и власти. Это очень горько, но Фазыл иногда думает: "Девушка, которую я любил, совершила грех и убила себя". Но если Теслиме на самом деле тайная атеистка, если она несчастная атеистка, которая не знала, что она атеистка, как в рассказе, и если она покончила с собой, потому что была атеисткой, это будет катастрофой для Фазыла. Тогда это будет означать, что он был влюблен в атеистку. Только вы можете разрешить наши сомнения, только вы можете успокоить Фазыла. Вы поняли, что мы имеем в виду?

— Вы — атеист? — спросил Фазыл, глядя умоляюще. — Если вы атеист, вы хотите убить себя?

— Даже в те дни, когда я был больше всего уверен, что я — атеист, я всерьез никогда не думал о самоубийстве, — ответил Ка.

— Большое спасибо, что вы честно ответили нам, — сказал Фазыл, успокоившись. — У вас доброе сердце, но вы боитесь верить в Аллаха.

Ка увидел, что Месут смотрит на него враждебно, и захотел уйти. Но его мысли словно застыли. Он ощущал, что глубоко внутри него трепещет какое-то желание и связанное с ним видение, но из-за того, что вокруг него что-то происходило, он не мог сосредоточиться на этом видении. Позже он будет вспоминать об этих минутах и поймет, что это состояние было взлелеяно тоской по Ипек, такой тоской, что можно было умереть и утратить веру в Аллаха.

— Пожалуйста, не поймите нас неправильно, — сказал Неджип. — Мы не против, чтобы кто-нибудь был атеистом. В исламском обществе всегда были атеисты.

Месут в последний момент добавил:

— Но кладбища должны быть раздельными. Души мусульман будут неспокойны, если рядом с ними на одном кладбище будут лежать безбожники. Некоторые атеисты не могут верить в Аллаха, но с успехом скрывают это на протяжении всей жизни и не только лишают верующих покоя в этом мире, но и тревожат после смерти. Будто нам мало мучений, того, что до Судного дня мы лежим с ними на одном кладбище, так еще и в Судный день, когда мы все встанем с ними на одном кладбище, испытаем отвращение от того, что увидим перед собой злополучных атеистов… Поэт Ка-бей, вы уже не скрываете, что когда-то были атеистом. Может быть, вы все еще им остаетесь. Скажите тогда, кто заставляет идти этот снег, какая тайна кроется в этом снеге?

Все они посмотрели из пустого здания вокзала на улицу, на падающий в свете неоновых ламп на пустые рельсы снег.

"Что я делаю в этом мире? — подумал Ка. — Какими жалкими кажутся снежинки издалека, какая жалкая моя жизнь. Человек живет, изнашивается, исчезает". Ему казалось, что он и существует, и нет: он любил себя и с любовью и грустью оценивал путь, по которому, как снежинка, летела его жизнь. Он вспоминал запах, который появлялся, когда брился его отец. Замерзающие в тапках ноги матери, готовившей на кухне завтрак, пока он вдыхал этот запах, щетку для волос, сладкий розовый сироп от кашля, которым его поили, когда он ночью просыпался, закашлявшись, ложку у себя во рту, все эти мелочи, составлявшие жизнь, единство всего, снежинку..

Так Ка услышал тот зов, который слышали настоящие поэты, которые умели быть счастливыми только в моменты вдохновения. Так, впервые за четыре года, у него в голове появилось стихотворение: он был так уверен в существовании стихотворения, в его настроении и манере, что сердце его наполнилось счастьем. Сказав молодым людям, что торопится, он вышел из пустого полутемного здания вокзала. Размышляя под падающим снегом о стихотворении, которое напишет, Ка быстро вернулся в отель.

Войдя в комнату в отеле, Ка снял пальто. Он открыл тетрадь в клеточку с зеленой обложкой, купленную во Франкфурте, и стал записывать стихотворение, рождавшееся в его уме слово за словом. Он чувствовал себя спокойно, словно записывал стихи, которые ему шептал на ухо кто-то другой, однако, не отвлекаясь, отдался тому, что писал. Он раньше не писал стихи с таким вдохновением, не останавливаясь, и поэтому немного сомневался в ценности того, что писал. Однако, по мере того как появлялись строки, он отчетливо понимал, что это стихотворение совершенно, и это усиливало его волнение и счастье. Так, почти не останавливаясь и оставляя в некоторых местах пустоты, словно не расслышав некоторых слов, Ка записал тридцать четыре строки.

Стихотворение вместило в себя все, о чем он только что думал: падающего снег, кладбища, черного пса, весело бегающего по зданию вокзала, множество детских воспоминаний и Ипек, оживавшую перед его глазами, пробуждая чувство радости и беспокойства, все то время, пока он, ускоряя шаги, шел в отель. Он назвал стихотворение «Снег». Потом, когда он будет вспоминать, как он написал это стихотворение, ему вспомнится снежинка, и он решит, что насколько эта снежинка изображает в определенной форме его жизнь, так и это стихотворение должно быть в том месте снежинки, которое объясняло бы логику его жизни, в месте, близком к его сути. Трудно сказать, какая часть его решений была принята в тот момент, а какая их часть была результатом скрытой симметрии его жизни (точно так же, как и это стихотворение), тайны которой пытается раскрыть эта книга.

Почти закончив писать стихотворение, Ка подошел к окну и стал безмолвно наблюдать за снегом, который красиво падал снаружи огромными снежинками. Было такое чувство, что если наблюдать за снегом, то стихотворение будет закончено как надо. В дверь постучали, Ка открыл и тут же забыл две последние строчки стихотворения, которые должны были вот-вот прийти ему в голову, чтобы никогда больше не вспомнить их в Карсе.

В дверях стояла Ипек.

— Тебе письмо, — сказала она, протянув конверт. Ка взял письмо и, не глядя на него, положил в сторону.