— Хорошо, а в чем же настоящая причина?

— Настоящая причина всех самоубийств, конечно, гордость. Женщины, по крайней мере, убивают себя из-за этого!

— Из-за того, что гордость страдает от любви?

— Вы совсем ничего не понимаете! — сказала Кадифе. — Женщина убивает себя не из-за того, что страдает ее гордость, а для того, чтобы показать, какая она гордая.

— Ваши подруги поэтому убивают себя?

— Я не могу говорить от их имени. У каждого человека есть свои причины. Но всякий раз, когда я думаю о том, чтобы убить себя, я чувствую, что они думают так же, как я. Момент самоубийства — это время, когда женщина одинока и момент, когда она лучше всего понимает, что она женщина.

— Вы подтолкнули своих подруг на самоубийство этими словами?

— Они покончили собой по своему собственному решению.

— Все знают, что здесь, в Карсе, ни у кого нет своей собственной свободной воли, все поступают так, чтобы избежать побоев, чтобы вступить в какое-нибудь сообщество и защитить себя. Признайтесь, Кадифе, что вы с ними втайне договорились и навязали женщинам мысль о самоубийстве.

— Но как такое может быть? — спросила Кадифе. — Они стали еще более одинокими, совершая самоубийство. От многих из них отказались родители, потому что они покончили с собой, над останками некоторых из них даже намаза не совершили.

— И вы сейчас убьете себя для того, чтобы показать, что они не одиноки, что это общественное действие? Кадифе, вы молчите… Но если вы убьете себя, не сказав, почему вы так поступаете, не будет ли неверно понято заявление, которое вы решили произнести?

— Я ничего не хочу сообщить моим самоубийством, — сказала Кадифе.

— И все же за вами наблюдает так много людей, беспокоятся. Скажите, по крайней мере, о чем вы сейчас думаете?

— Женщины убивают себя, надеясь победить, — сказала Кадифе. — А мужчины — если надежды победить не остается.

— Это верно, — сказал Сунай и вытащил из кармана пистолет марки «кырык-кале». Весь зал внимательно смотрел на блеск оружия. — Убейте меня вот этим, пожалуйста, когда поймете, что я окончательно побежден.

— Я не хочу угодить за решетку.

— Но разве вы не покончите собой? — спросил Сунай. — Раз вы попадете в ад, когда убьете себя, вам уже не нужно бояться ни этого наказания, ни наказания в мире ином.

— Женщина как раз поэтому-то себя и убивает, — сказала Кадифе. — Чтобы суметь избежать любых наказаний.

— Я хочу в тот момент, когда я осознаю свое поражение, принять свою смерть из рук такой женщины! — произнес Сунай, картинно повернувшись к зрителям. Он немного помолчал. Он начал рассказывать историю, связанную с любовными похождениями Ататюрка, и именно в этот момент почувствовал, что зрителям стало скучно.

Когда второе действие закончилось, Тургут-бей и Ипек прошли за кулисы и разыскали Кадифе. Просторная комната, в которой когда-то репетировали акробаты из Москвы и Петербурга, армянские актеры, игравшие Мольера, музыканты и танцовщики, отправившиеся в турне по России, сейчас была холодной как лед.

— Я знала, что ты придешь, — сказала Кадифе Ипек.

— Я горжусь тобой, милая, ты была великолепна! — сказал Тургут-бей и обнял Кадифе. — Если бы он дал тебе в руки оружие, сказав: "Убей меня", я бы встал, прервал представление и закричал бы: "Кадифе, не вздумай стрелять".

— Почему?

— Потому что оружие может быть заряжено! — сказал Тургут-бей. Он рассказал о статье, которую прочитал в завтрашнем выпуске городской газеты «Граница». — Я боюсь не из-за того, что новость о событии, о котором Сердар написал заранее в надежде, что оно осуществится, окажется верной, — сказал он. — Потому что большая часть этих статей оказывается неверна. Но я волнуюсь из-за того, что знаю, что такую претенциозную статью Сердар никогда не написал бы без одобрения Суная. Ясно, что статью приказал написать Сунай. Это может быть рекламой. А может быть, он хочет заставить тебя убить его на сцене. Доченька, милая, смотри, не убедившись, что пистолет не заряжен, не стреляй в него! И смотри, ради этого человека не открывай голову Ипек не уезжает. Нам в этом городе жить еще долго, не серди понапрасну сторонников религиозных порядков.

— Почему Ипек передумала ехать?

— Потому что больше любит своего отца, тебя, нашу семью, — сказал Тургут-бей, держа Кадифе за руки.

— Папочка, мы можем опять поговорить наедине? — спросила Ипек. Как только она это сказала, она увидела, что на лице Кадифе появился страх. Пока Тургут-бей подходил к Сунаю и Фунде Эсер, вошедшим через другую дверь в конце этой полной пыли комнаты с высоким потолком, Ипек изо всех сил обняла Кадифе. Она увидела, что это движение пробудило в сестре страх, и, взяв ее за руку, повела в специальную часть комнаты, отделенную занавеской. Оттуда вышла Фунда Эсер с бутылкой коньяка и стаканами.

— Ты была очень хороша, Кадифе, — сказала она. — Располагайтесь, как вам удобно.

Ипек усадила Кадифе, которая постепенно теряла надежду. Она заглянула ей в глаза, словно хотела сказать: "У меня плохие новости". Потом с трудом произнесла:

— Ханде и Ладживерта убили во время нападения. Кадифе на мгновение опустила взгляд.

— Они были в одном доме? Кто сказал об этом? — спросила она. Но, увидев решительное выражение на лице Ипек, замолчала.

— Сказал парень из лицея имамов-хатибов, Фазыл, я сразу поверила. Потому что он видел это своими глазами… — Подождав мгновение, чтобы побледневшая, как полотно, Кадифе приняла известие, торопливо продолжила: — Ка знал, где находится Ладживерт, после того как он видел тебя в последний раз, он не вернулся в отель. Я думаю, что Ка сказал людям из вооруженной группировки, где скрываются Ладживерт и Ханде. Поэтому я не поехала с ним в Германию.