Шрифт:
– Я не люблю, когда меня используют, госпожа.
– Используют? Тебя? – она невесело рассмеялась.
Только что он был далеко, и вдруг оказался рядом. Губы впились в губы, глаза заглянули в глаза. Запустив пальцы в волосы странной римлянки, он рывком запрокинул ей голову, собираясь повторить поцелуй, и в удивлении замер. Тело, которое он обнимал, было равнодушно-безвольным. Озадаченный, Сен-Жермен оперся на локоть и посмотрел на женщину, лежащую рядом. Может быть, она ждет, что ее возьмут силой? Чтобы справиться с замешательством, он протянул руку с намерением прикрутить фитильки подвесных ламп.
Она встрепенулась.
– Нет.
– У тебя нет выбора, госпожа.- Одна лампа погасла, свет другой замигал и постепенно стал меркнуть.
– Нет.
Ее охватило отчаяние. Свет до сих пор не мешал ни одному из мужчин. Юст ничего не увидит, он придет в ярость. Тихо, почти беззвучно, Оливия прошептала'
– Мой муж…
– Может прийти? – тоже шепотом спросил он. Это было бы очень некстати. Юст Силий слыл человеком жестоким, а его влияние при дворе все возрастало. Ему ничего не стоило стереть в порошок какого-то чужестранца.
Она покачала головой.
Рука, протянутая к очередной лампе, застыла.
– Тогда что же? – Ее лицо запылало, и он вдруг все понял.- Подсматривает?
Маленькая женская ручка метнулась к его губам, призывая к молчанию. Она поспешно кивнула и отвернулась, страстно желая, чтобы ночь поглотила ее. Боги видят, она пыталась держаться, но это признание отняло у нее последние силы.
– Оливия? – Он прикоснулся рукой к щеке, мокрой от слез. Небо, сколько же вынесла эта бедняжка! Он знал гладиаторов, сама их профессия диктовала им грубость. Быть игрушкой в руках смертников ради ублажения прихотей развратного мужа – доля, хуже которой ничего и представить себе нельзя. Как она терпит все это? – Оливия!
Голос его был сочувственным, и она повернулась к нему и увидела в темных глазах жалость. Капля переполнила чашу, она уже давно не надеялась на чье-либо сострадание – ужас, унижение, стыд едва не убили ее. Оливия затряслась в беззвучных рыданиях, пытаясь вырваться из объятий. То, к чему понуждал ее Юст, предстало вдруг пред ней во всем своем отвратительном свете и сделалось невозможным. Она лучше умрет, чем даст к себе прикоснуться тому, кто ее пожалел.
Сен-Жермен понимал, что с ней творится, и терпеливо ждал, не размыкая рук. Потом еле слышно шепнул:
– Пусть смотрит.
На этот раз его поцелуй был вдумчивым и неторопливым.
– Нет. Не могу. Не надо,- выдохнула она.
– Надо.- Он целовал ее влажные веки, брови, виски.- Надо, Оливия.- Нежный и настойчивый, он был терпелив. Он позволил ей полежать спокойно рядышком с ним и почувствовать себя защищенной. Он перебирал пальцами звенья ее позвоночника, едва их касаясь и спускаясь все ниже и ниже. Он чувствовал, как содрогается плоть, обремененная жарким желанием, долгие годы не находившим себе разрешения. – Отдыхай, Оливия, отдыхай.
Она сделала последнюю нерешительную попытку его отстранить, потом свободно вздохнула и замерла в ожидании. Ей не хотелось больше сопротивляться. Ей хотелось лежать вот так и лежать. Если уж ей приходится потакать низменным склонностям собственного супруга, то почему бы не получить от этого что-нибудь для себя? Шелк одежд странного чужеземца приятно холодил ее кожу, его небольшие руки были ласковы и осторожны. Оливия изогнулась всем телом, потом повернулась и, повинуясь порыву, прижалась к нему.
Между ними внезапно вспыхнули понимание и приязнь, они оба такого не ожидали, и оба были потрясены. Столетия минули с тех пор, как Сен-Жермену довелось испытать нечто подобное; он растерялся, не зная, как быть. Только что жажда и вожделение влекли его к роскошному женскому телу, и в один миг все это схлынуло, вдруг не плоть Оливии, а сама Оливия сделалась средоточием всех его устремлений. Он встревожился, ибо стал уязвимым, и снял свою руку с ее бедра.
Глаза их встретились: в синих цвела робкая радость, темные словно бы опечалились.
– Что с тобой? – спросила Оливия, трогая узким пальчиком его губы. Ей нравится это лицо, решила она. Ей нравятся эти большие магнетические глаза, широкий лоб, темные брови, высокие скулы и классический, не совсем, правда, прямой, нос, ироничный рот и твердо очерченный подбородок. Хорошее лицо, сказала себе она, очень хорошее, замечательное, таких не бывает.
Он отдавался ее взгляду, ощущая, как внутри поднимается новое, неодолимое и давно не тревожившее его чувство зарождающейся любви. Охваченный щемящим смятением, он лежал оглушенный и обездвиженный, еле слышно повторяя лишь одно: