— Думаешь, так… — проговорил капитан рассеянно, плотно размышляя о возможных причинах противоречивости информации. — Ладно. Какие-то соображения есть — где могут прятать?

Левашов с сожалением прищёлкнул языком по-восточному — набрался от сослуживцев.

— Не, товарищ капитан. Пока не знаю.

— Узнай! Узнай, чтоб не пустая это болтовня была, а реально — да или нет. А иначе только воздух зря месить. Давай займись этим делом в первую очередь. Конкретные подозрения на кого-нибудь есть?

— Да так вроде нет… Ну, есть, конечно, орлы, которые из себя героев строят — ну да это муть…

— А Белов говорил конкретно? У кого Дорофеев брал?

— Не. Он только сказал, что у азеров берёт, а у кого — не сказал. Капитан опять отвлекся, напряженно соображая, как ему завтра лучше выудить повара, но тут же вернул себя к разговору. Долго прохлаждаться здесь было нельзя.

— Ну ладно. Значит, понял? — наблюдай. Внимательно, осторожно. Не форсируй, языком не трепись. Если что реальное наклюнется — немедленно сообщай условным сигналом. Ясно?

— Ясно, товарищ капитан. Я думаю, Дорофеева этого надо пощупать…

— Ты думай о том, о чём я сказал. О другом будут думать другие. Разобрал?

— Так точно, товарищ капитан.

— Вот так. Ещё что есть?

— Да как сказать… Одно тут… ерунда вроде, но я думал, что посоветоваться надо, на всякий случай…

И Левашов выжидательно замолчал. Зимин усмехнулся.

— Ну, надо, так советуйся.

— Да и сказать-то… Ну, короче, было так: вчера ночью… в смысле сегодня встал я по-малому, сходил, вернулся, а у меня сосед по койке, Раскатов Саня, с нашего взвода, дембель уже, и я когда назад улёгся, он так вдруг дрыгнулся и заговорил во сне. Да не по-нашему…

Зимин удивился безмерно.

— Подожди, — прервал он. — Как это — не по-нашему? Не по-русски, что ли?

— Вот именно что не по-русски! Я сам обалдел…

— Стоп. Погоди. Ты уверен, что он говорил? Может, он что-то там пробормотал спросонья, а тебе показалось невесть что?

— Да нет же, товарищ капитан! Именно что говорил. В том-то и дело. То есть это… ну, это не бормотание было не… м-м… ну, короче, это именно что-то сказано было, четко так, да ещё так как-то с опаской такой, с тревогой, что ли… Сказал, на другой бок перевернулся и обратно задрых. То есть он и не просыпался, а во сне сказал.

Новое дело, подумал капитан. Дожили.

— Ну и на каком же языке он говорил, по-твоему? Левашов досадливо двинул левым плечом и опять прищёлкнул языком.

— Если б я знал, товарищ капитан…

— Ну ты в школе иностранный учил? Какой?

— Учил, — признал Левашов. — Немецкий. Только я из-за него и ушёл после восьмого класса. Как только подумал, что ещё два года его зубрить — не, думаю, хватит… Помню только «гутен таг» и ещё какое-то «их бин». А что это — «их бин»? — не помню… Нету способности к языкам, товарищ капитан, хоть умри. Я их и на слух-то не отличаю. Мне что по-английски, что по-немецки, что наши чурки шпарят по-какому там: по-узбецки ли, по-азебаржански — мне один пень, без разницы. Что так: гыр-гыр-гыр, что эдак.

— Ну ладно, — остановил разговорившегося бойца Зимин. — Что обратил внимание, хвалю… Как, говоришь, его?.. Раскатов… Ладно. Разберемся. Ну всё, пора. Значит, ты меня понял: главное твоё дело сейчас — марафет. Ищи, нюхай, смотри!.. Но без всякой самодеятельности, понял? Если что-то реальное вскрылось, сразу же сообщать мне, без проволочек. Условный знак?

— Сбоку на гараже стрелка вниз, синим мелком, — четко ответил часовой.

— Мелок есть?

— Есть, товарищ капитан, порядок.

— Ну-ну. Держи, — и капитан просунул руку между горизонталями колючки, передавая агенту пачку «Астры» и сложенную пополам пятёрку.

— Спасибо, товарищ капитан, — смущённо повеселел Левашов, неловко принимая гонорар в могучую, с загрубевшей кожей лапищу. — Как раз курево кончается…

— Ты в увольнение когда идёшь? — спросил Зимин. — В субботу?.. Ладно. Значит, тогда в субботу, где обычно, в парке. В той же аллее. В семнадцать ноль-ноль. Всё!

На этом они расстались. Часовой, поправив сползший автомат, грузно зашагал по своему маршруту, начальник особого отдела, отступив в тень ёлок, растворился в чаще.

Сообщение о неожиданном лингвисте Раскатове озадачило капитана. Он был задумчив, когда заводил машину, когда ехал домой, когда, вернувшись, пил чай перед сном… Левашову он поверил. Не потому, что так уж доверял, а потому, что у того просто не хватило бы фантазии придумать такое, а если бы и хватило, то — зачем?.. Ничего толком не решив, Зимин отложил этот вопрос и вплотную занялся Беловым, прорабатывая тактику разговора: чтобы и повара просветить со всех сторон и Левашова перед ним не засветить. Тактика была выработана, но оказалась ненужной, поскольку, когда назавтра, ближе к ужину, под предлогом проверки раздаточной книги и рациона Зимин отсек сержанта на кухне и уже хотел было назначить встречу, тот сам, озаботившись лицом, кинулся быстро и сбивчиво выкладывать то, что он узнал, по его словам, в последние два дня. Выходило следующее. Дорофеев, наркоман со стажем, вовлек в это дело одного своего сослуживца, придурка, пожелавшего попробовать острых ощущений. Скинувшись, они приобрели у азербайджанца Джалилова из хозвзвода порцию маковой соломки, заранее соорудив из двух лезвий, спичек и обрывка электропровода кипятильник, Дорофеев умело сварганил гадское варево — и оба потом ширялись и балдели. Какой от такой дряни может быть балдёж — сказать трудно, да и не в этом дело. Главное, — озираясь, торопливо и горячо втолковывал повар, — главное, что удалось нащупать хвост. — Наговорил он, теперь пронаблюдаю за Джалиловым и отслежу его связи. И мы их накроем, товарищ капитан, можете не сомневаться, — обещал он.

Разговор был нервный и комканый, в любую секунду мог кто-нибудь войти; за тонкой стенкой возились, гремели посудой и кричали ребята из наряда по кухне, да и вообще, долгая беседа вполголоса особиста с поваром была явлением странным, поэтому следовало не задерживаться… Тут в кухню ввалился в чумовом азарте работы боец с ведром, на две трети наполненном пшённой крупой, и повар не по делу напустился на него, размахивая руками. Дневальный оторопел, разинул рот и растерянно переводил глаза с сержанта на офицера, чуть выставив вперёд руку с ведром в качестве аргумента. Ситуация была нелепой, какой-то бестолковой, задерживаться дальше становилось невозможно, а Зимину все никак не шел на ум способ организации следующей встречи, от этого он впал в раздражение и, так ничего и не придумав, вышел из столовой, недовольно зашагав к себе. В кабинете он сначала прошёлся бархоткой по сапогам, восстанавливая припорошенный пылью блеск, внимательно причесался перед зеркалом, а затем уже уселся за стол и стал думать.