Шрифт:
Правитель произнес эту тираду без остановки, грея над жаровней руки.
– У покойного была жена, - добавил он.
– Падре будет нелегко одному - так что вместе с именем можете взять ее.
Священник слушал, не поднимая глаз. Ему вдруг представился обрывистый склон, по которому он катился все ниже и ниже - в пропасть. Возмущаться и отвергать - это было уже невозможно. Да, имя принять придется, но жену... Нет, никогда.
– Итак?
– Хорошо.
Родригес пожал плечами. Его затопило чувство покорной усталости и безысходной тоски.
«Господи!
– подумал он.
– Ты познал все унижения. И если Ты один в целом свете понимаешь меня сейчас, это счастье. И пусть другие думают, что хотят, - мне уже все равно».
– Я говорил: учение Христово не может укорениться в Японии.
– Родригес припомнил свой разговор с Феррейрой в храме Сайсёдзи. Тот сказал ему те же слова.
– Падре... - Иноуэ не отрываясь смотрел на угли в жаровне.
– Вас победил не я. Вас победила сама Япония. Это - трясина.
Священник покачал головой.
– Нет. Я боролся с собой. Я сражался с верой в своей душе… - голос у него сорвался.
– Вот как?
– Ироническая улыбка мелькнула на лице Иноуэ.- Я слышал, будто вы говорили Феррейре, что сам Господь повелел вам попрать Его образ - вот почему вы сделали это. Вам не кажется, что такие уловки не подобают истинному христианину?
– Думайте как хотите.
Священник сложил руки на коленях.
– Вы можете обманывать кого угодно, только не меня, - ледяным тоном сказал Иноуэ.
– Мне доводилось беседовать с христианскими падре о различиях между буддийским и христианским милосердием. Милосердие Будды - в спасении смертных, уповающих на него в своей безграничной греховной слабости. Христианское милосердие совершенно иного рода: как объяснили мне эти падре, для того, чтобы спастись, недостаточно уповать на Всевышнего. В христианстве для спасения души нужны крепость веры и истовое служение Богу. Именно в этом ваше учение и претерпело необратимые изменения на японской почве.
«Что вы понимаете в христианстве? Это...» - едва не сорвалось у Родригеса, но слова застряли в горле. Все равно здесь его никто не поймет - ни Иноуэ, ни переводчик. Прикрыв глаза, он молча слушал разглагольствования губернатора.
– Возможно, вам неизвестно, что на островах Гото и Икицуки еще немало крестьян исповедуют христианство. Но мы не станем наказывать их.
– Почему?
– спросил переводчик.
– Потому, что корни уже подрублены. Вот если бы к нам приехали новые миссионеры - такие, как падре, - засмеялся Иноуэ, - то, пожалуй, пришлось бы возобновить гонения. Однако опасности больше не существует. А если подрублены корни, дерево непременно зачахнет. Сама жизнь подтверждает это: Бог, которому поклоняются крестьяне на островах Гото и Икицуки, совсем не похож на вашего Бога. В нем нет ни капли от Иисуса.
Священник поднял глаза. Правитель холодно улыбнулся.
– Христианство, которое вы принесли нам, перестало быть христианством; оно - совершенно иная религия.
Правитель вздохнул.
– Что поделаешь... Такова Япония, падре.
Иноуэ казался искренним: в его голосе звучало неподдельное сочувствие. Он кивнул Родригесу и удалился вместе с переводчиком.
Небо было по-прежнему серым и хмурым, холод пробирал до костей. Трясясь в паланкине, священник рассеянно смотрел на свинцовое, унылое, как и серое небо, бескрайнее море. Вскоре его отвезут в Эдо. Правитель сказал, что ему приготовили дом. По всей вероятности, это будет просто тюрьма. Тюрьма, в которой он проведет остаток жизни. Родригесу доводилось слышать о таких тюрьмах для христиан.
Никогда уже он не пересечет это свинцовое море и не вернется на родину. Прежде он думал, что быть миссионером - значит сродниться с народом этой страны. Он жаждал попасть в Японию и жить одной жизнью с японскими христианами. Что ж, мечта его стала явью. Он обрел японское имя, он стал японцем...
Окада Санъуэмон! Родригес усмехнулся. Да, судьба даровала ему все, о чем он так пылко мечтал, - но с какой издевкой! В придачу жену - ему, давшему обет целомудрия! «Господи! Я не ропщу. Я лишь смеюсь над превратностями судьбы. Я верую в Тебя не так, как прежде, но верую - и люблю...»
***
До захода солнца он простоял у окна, наблюдая за ребятишками. Те тащили воздушного змея на вершину холма, но ветра не было, и змей бессильно упал на землю.
К вечеру прояснилось, и бледные лучи солнца пробились сквозь разрывы в облаках. Ребятишкам наскучило забавляться со змеем, и они, размахивая бамбуковыми палочками с привязанными к ним сосновыми ветками 58 , с песенкой стучали в двери:
Стукнем палкою крота,
58
В Японии существует традиция украшать на Новый год вход в дом сосновыми ветками и бамбуком.
чтобы он не делал зла,
стук-стук! Счастье в дом!
Раз, два, три, четыре –
счастье в дом!
Он попытался подпевать, но у него ничего не вышло. На сердце стало еще тяжелей.
Убьем крота... Этот глупый зверек, живущий в вечной тьме, похож на него самого...
Из дома напротив высунулась старуха и выбранила сорванцов. Она дважды в день приносила Родригесу еду.
Наступил вечер, подул ветерок. Он прислушался: заунывный вой ветра напомнил ему о темнице, о шелесте листвы в рощице за тюрьмой.