– Господи!
– не помня себя, вскричал он.
– Почему Ты насмеялся надо мной?

– Хвалите Его, - упрямо повторил Феррейра.
– Я вырезал эти слова на стене. Ну, нашли? Поищите еще!

– Я их давно нашел!
– в бешенстве крикнул священник.
– Довольно, молчите! Вы не смеете произносить эти слова!

– Не смею?.. Что ж, конечно, вы правы. После той ночи я уже не мог возносить хвалу Господу. Я отрекся не потому, что не выдержал пыток. Три дня... Три дня висел я вниз головой в яме, наполненной нечистотами, но не отрекся. Я отрекся... Ну как, вы готовы? Так знайте: я отрекся, слушая стоны этих несчастных, которым Господь не помог ничем. Я молился до исступления, но Господь отвернулся от них.

– Замолчите!

– Хорошо. Молитесь! Но помните, что они терпят такие страдания, которые вам и не снились. Они висят здесь со вчерашнего дня. За что? А вы - вы спокойно взираете на их муки. И Господь - Он тоже бездействует!

Священник зажал ладонями уши. Но голос Феррейры и хриплые стоны просачивались сквозь пальцы. Довольно! Довольно! Боже, Боже. Ты должен, Ты должен сказать свое слово. Докажи, что Ты - сама справедливость, благо, любовь. Докажи, что Ты всемогущий!

Мрачная тень сомнения, словно огромная птица, накрыла его своим крылом. Он вспомнил казнь христиан. Бог молчал в то дождливое утро. Он молчал и в солнечный полдень, когда погиб одноглазый. Но тогда Родригес сумел примириться с этим. Нет, скорее ему удалось не поддаться сомнениям. Но теперь он больше не мог.

«Почему, слыша эти протяжные стоны, Ты безмолвствуешь?»

– Их подвесили вниз головой, - грустно сказал Феррейра.
– Троих. Они висят с той минуты, когда вас сюда привезли.

Старик не лгал. Священник напряг слух - и стонущий голос неожиданно раздвоился. Ему уже не казалось, что это стонет на разные голоса один человек; тонкий протяжный стон сливался с низким и хриплым, но слышались они, без сомнения, с разных сторон.

– В ту ночь они пытали пятерых. Пять человек стонали во дворе, и ветер доносил до меня их стоны. Мне сказали: «Если вы отречетесь, этих несчастных тут же вынут из «ямы», развяжут путы и смажут снадобьем раны». Тогда я спросил: «Разве они еще не отреклись?» Чиновник засмеялся: «Они отреклись, и не раз; но они будут страдать до тех пор, пока вы не сделаете того же».

Слезы душили Родригеса.

– Вы... Вы Должны были молиться!

– Я молился. Я молился без устали. Но это не помогло. Кровь вытекала из них по капле: из крошечных надрезов за ушами, а также из носа и изо рта. Я знаю, потому что сам прошел через это. Молитва не облегчает страданий.

Священник вспомнил бурые шрамы, похожие на следы от ожогов, за ушами Феррейры.

– В награду они обретут блаженство, - сказал он.

– Вздор, - ответил Феррейра.
– Не пытайтесь прикрыть красивыми фразами слабость духа.

– Слабость духа?!
– Родригес возмущенно покачал головой, но без уверенности в душе.
– Нет, я верую в их спасение!

– Ваша персона куда важнее для вас, чем эти несчастные. Во всяком случае, вас больше заботит собственное спасение. Если вы отречетесь, они будут избавлены от страданий. Боитесь разделить мою участь изгоя!
– гневно сказал Феррейра и, уже спокойней, добавил: - Впрочем, и я был таким же. В ту страшную ночь я упорствовал, как и вы. Но разве это любовь? Пастырь духовный должен жить так, как жил Иисус. Окажись здесь Сын Божий...- Феррейра задумался. Потом с уверенностью заключил: - Он бы отрекся. Ради этих страдальцев.

Тьма начиналась редеть. Сквозь щели уже пробивался белесоватый отблеск рассвета.

– Да. Он бы отрекся - чтобы спасти их.

– Нет, нет!
– отчаянно крикнул священник.
– Нет! Нет!

– Да, Он бы отрекся - во имя любви. Он бы пожертвовал всем.

– Перестаньте терзать меня! Уходите! Уходите скорее, - взмолился Родригес.

Но тут лязгнул засов - и дверь отворилась. В темницу хлынул утренний свет.

Феррейра участливо положил руку на плечо Родригеса.

– Вам предстоит мучительное деяние - во имя Любви.

Пошатываясь, Родригес побрел за Феррейрой. Он едва переставлял ноги - казалось, они налиты свинцом. Феррейра тихонько подталкивал его сзади. В тусклом свете занимающейся зари галерея казалась бесконечной. В светлом проеме неподвижно чернели фигуры стражников и переводчика.

– Ну что, Савано, готово? Можно приступать? Переводчик положил на землю какой-то ящик, снял с него крышку и извлек оттуда доску с прикрепленным к нему Распятием.

– Помните - во имя Любви, - повторил Феррейра.
– Не ждите пощады: вас отлучат от церкви, как и меня. Но есть вещи важнее, чем проповеди. То, что вы совершите...

…Фумиэ у его ног. На почерневшей от грязи доске с разбегающимися, подобно волнам, годичными кольцами, распростер тонкие руки медный Христос в терновом венце. Искаженный страданием лик...

Священник в смятении всматривался в него. Как давно он не видел это лицо!..

– Ну же, - подтолкнул его Феррейра.
– Будьте мужественны!

...«Господи! Сколько раз представлял я себе Твой благословенный лик. В горной хижине. Посреди бурного моря в утлой лодчонке. В безлюдных горах. Во мраке темницы... Я думал о тех минутах, когда Ты нес крест. И теперь мне предстоит попрать самое дорогое, самое прекрасное, что есть у меня!»