Шрифт:
ЛЮБОВЬ:
Нет.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Что это нечто среднее между стихотворением в прозе и прозой в стихах. По-моему, комплимент. Как ты думаешь?
ЛЮБОВЬ:
Разумеется, комплимент.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Ну а тебе понравилось?
ЛЮБОВЬ:
Очень.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Только некоторые места или все?
ЛЮБОВЬ:
Все, все. Мамочка, я сейчас зарыдаю. Иди спать, пожалуйста.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Хочешь моих капель?
ЛЮБОВЬ:
Я ничего не хочу. Я хочу умереть.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Знаешь, что мне напоминает твое настроение?
ЛЮБОВЬ:
Ах, оставь, мамочка…
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Нет, это странно… Вот когда тебе было девятнадцать лет и ты бредила Барбашиным, и приходила домой ни жива ни мертва, и я боялась тебе сказать слово.
ЛЮБОВЬ:
Значит, и теперь бойся.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Обещай мне, что ты ничего не сделаешь опрометчивого, неразумного. Обещай мне, Любинька!
ЛЮБОВЬ:
Какое тебе дело? Отстань ты от меня.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Я совсем не того опасаюсь, чего Алеша. У меня совсем другой страх.
ЛЮБОВЬ:
А я тебе говорю: отстань! Ты живешь в своем мире, а я в своем. Не будем налаживать междупланетное сообщение. Все равно ничего не выйдет.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Мне очень грустно, что ты так замыкаешься в себе. Я часто думаю, что ты несправедлива к Алеше. Он все-таки очень хороший и обожает тебя.
ЛЮБОВЬ:
Это что: тактический маневр?
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Нет, просто я вспоминаю некоторые вещи. Твое тогдашнее сумасшествие и то, что папа тебе говорил.
ЛЮБОВЬ:
Спокойной ночи.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
И вот все это как-то повторяется. Ну, помоги тебе бог справиться и теперь с этим.
ЛЮБОВЬ:
Перестань, перестань, перестань… Ты меня сама вовлекаешь в какую-то мутную, липкую, пошлую обстановку чувств. Я не хочу! Какое тебе дело до меня? Алеша лезет со своими страхами, а ты со своими. Оставьте меня. Не трогайте меня. Кому какое дело, что меня шесть лет медленно сжимали и вытягивали, пока я не превратилась в какую-то роковую уездную газель -- с глазами и больше ни с чем? Я не хочу. И главное, какое ты имеешь право меня допрашивать? Ведь тебе решительно все равно, ты просто входишь в ритм и потом не можешь остановиться…
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Один только вопрос, и я пойду спать: ты с ним увидишься?
ЛЮБОВЬ:
Я ему с няней пошлю французскую записку [5] , я к нему побегу, я брошу мужа, я…
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Люба, ты… ты шутишь?
ЛЮБОВЬ:
Да. Набросок третьего действия.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Дай бог, чтобы он тебя разлюбил за эти годы, а то хлопот не оберешься.
5
Я ему с няней пошлю французскую записку — намек на пушкинскую Татьяну.
ЛЮБОВЬ:
Мама, перестань. Слышишь, перестань!
Трощейкин входит справа и обращается назад в дверь.
ТРОЩЕЙКИН:
Сюда, пожалуйста…
АНТОНИНА ПАВЛОВНА: (Любови).
Спокойной ночи. Храни тебя бог.
ТРОЩЕЙКИН:
Что вы там в коридоре застряли? Это просто старые журналы, хлам, -- оставьте.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Спокойной ночи, Алеша.
ТРОЩЕЙКИН:
Спите, спите. (В дверь.) Пожалуйте сюда.
Антонина Павловна уходит, входит Барбошин: костюм спортивный, в клетку, с английскими шароварами, но голова трагического актера и длинные седовато-рыжие волосы. Он движется медленно и крупно. Торжественно-рассеян. Сыщик с надрывом. Войдя, он глубоко кланяется Любови.
БАРБОШИН:
Не вам, не вам кланяюсь, а всем женам, обманываемым, душимым, сжигаемым, и прекрасным изменницам прошлого века, под густыми, как ночь, вуалями.