Иван Иванович съехал на обочину – точнее, проехал несколько метров по выгорелой траве – и остановился возле большого валуна.

Выбрались из машины.

Над валуном росло кривое и почти безлистое дерево. Зато на каждую ветку было повязано множество разноцветных лоскутков и ленточек, и все они легонько трепетали на утреннем ветерке.

– Что это?

– Поверья какие-то, – недовольно морщась, отозвался Иван Иванович. – Мазар называется. Духи, души… черт их знает, тут не разберешь. Но все равно, – сказал он с усмешкой. – Со святого места начинаем.

Он открыл заднюю дверь и осторожно вынул длинный зачехленный предмет.

– Сам понесу, – буркнул полковник в ответ на вопросительный взгляд Плетнева. И пояснил: – Тебе нельзя. Руки будут дрожать…

Склон холма, по которому они поднимались к водоразделу, лежал в тени. Трава шуршала под ногами. Приходилось выбирать, куда ставить ногу, – склон местами был осыпной.

Иван Иванович шагал впереди. Вот наконец солнце озарило его макушку… еще шаг – полголовы… теперь вся голова полковника засияла… и тут же лучи ударили в глаза Плетнева.

Вышли на водораздел и остановились.

Все вокруг заливало ослепительное солнце.

– Красотища-то, а! – негромко воскликнул Иван Иванович.

Внизу змеилась асфальтированная дорога. Она появлялась из-за склона одного холма, делала длинную пологую петлю длиной метров в сто пятьдесят и скрывалась за склоном другого.

Плетнев приложил ладонь ко лбу и сощурился.

– Товарищ полковник, здесь ничего не выйдет…

– Что?

– Солнце слепит. Надо сменить точку. Я отсюда не вижу ничего.

Он так уставился на него, будто и впрямь неживой предмет заговорил с ним человечьим голосом.

– Серьезно, товарищ полковник! – Плетнев щурился и моргал. – Ни черта не вижу. Как стрелять? Солнце слепит.

Иван Иванович почему-то по-зверьи ощерился и проговорил сквозь сжатые зубы, как если бы Плетнев был его злейшим врагом:

– Да насрать мне на твое солнце! Позиция утверждена! Понял?! И никакой самодеятельности!

Он не шутил. Плетнев сразу как-то внутренне окаменел от злости и беспомощности. На мгновение у него возникло чувство, что он снова бесполезно бьется о днище баржи, ему негде вдохнуть воздуха… он обречен, и нет сил, чтобы что-нибудь исправить!..

– Но, товарищ полковник… – выдавил он.

– Без всяких “но”! – заорал он. – Игры кончились! Это боевая задача! Понял?! К бою!

Еще четверть секунды Плетнев смотрел в его остервенелое лицо. Потом со свистом выдохнул сквозь зубы застоявшийся в легких воздух.

– Есть!..

Расчехлил винтовку.

А, плевать. Что он может сделать?..

Выбрал один из двух больших угловатых камней. Устроился за правым.

Приник к окуляру.

В радужном сиянии серая лента дороги слоилась и плыла.

Плевать. Приказ есть приказ. Иван Иванович боится сменить позицию. Потому что позиция утверждена. Ее утвердили вышестоящие начальники. Если Плетнев промахнется с утвержденной позиции, то отчасти в этом будут виноваты именно они – вышестоящие. Они ведь сами утвердили… А если Иван Иванович позволит ему сменить позицию, а он, скажем, опять же промахнется, то часть вины ляжет на Ивана Ивановича. Основная доля на Плетнева, конечно. Но часть и на Ивана Ивановича. Никак не на вышестоящих начальников. Они же утвердили позицию? – утвердили. А он разрешил снайперу сменить… Нет, такого он себе позволить не может… как же!.. утвержденную-то!.. Пусть уж лучше Плетнев в белый свет как в копеечку… Вот сволочь!

Послышался дальний гул автомобильного мотора.

Плетнев оторвался от окуляра и, щурясь и моргая, снова приложил ко лбу ладонь.

Пустая дорога в мареве солнечного света.

Показалась машина. Такси. Довольно медленно едет.

Он засек время. Через восемь секунд автомобиль пропал за урезом холма.

Кортеж наверняка будет двигаться с большей скоростью.

Значит, у него меньше восьми секунд. Сколько? Семь? Шесть? Допустим, шесть. Шесть секунд – это шесть выстрелов. Довольно торопливых выстрелов. Учитывая, что…

А, плевать. Сделает, что сможет. Все, что сможет…

Очень скоро – стоило солнцу еще чуть подняться – стало жарко. Плетнев часто отрывался от прицела, щурился, моргал, тер глаза. От мокрых висков по щекам катились капли пота.

Гладкий асфальт бликовал, и пустая изогнутая дорога была похожа на саблю. Серый гравий на обочинах тоже поблескивал.

Когда становилось совсем тихо и можно было быть уверенным, что машины не выскочат неожиданно из-за поворота, он сквозь сетку прицела рассматривал залитый солнцем выгорелый склон. Кое-где из него торчали камни. Покачивались какие-то невзрачные цветы. Порхали бабочки… Воздух казался жестяным – весь он звенел голосами цикад и кузнечиков… Иногда по сухой траве пробегался ветер, и тогда она шелестела и шепталась.