– И я не знаю, – мрачно сказал Плетнев. – Зависим, не зависим… Я себя веду, как устав предписывает! Подчиняюсь старшему. Что еще? – не наизнанку же вывернуться!

Навстречу им чинно шагали три пигалицы в похожих светлых плащиках. Миновав, дружно прыснули. Астафьев посмотрел вслед, потом спросил, подмигнув:

– Видал?

– Видал, видал, – хмуро отозвался Плетнев.

– Эх, девчонки-то, девчонки что делают!.. – вздохнул Астафьев. И вдруг заявил: – Жениться тебе нужно, вот что я скажу!

Кое-какие мысли на этот счет, касавшиеся Лизы Голиковой, с которой дружила его младшая сестра Валька, Плетнева когда-то посещали, но он совершенно не собирался ни с кем ими делиться.

– Думаешь? – спросил он тоном, в котором звучала если не угроза, то как минимум предостережение.

– Я же знаю, чего ты хочешь, – пояснил Сергей.

– И чего же?

– Да перестань, – отмахнулся он.

Чего Плетнев хотел, он и в самом деле знал. Потому что сам хотел того же. И все в подразделении… ну или почти все – те, во всяком случае, кому возраст еще позволял, – хотели этого. А именно – попасть в ПГУ. То есть в Первое главное управление КГБ. Потому что разведчиками становились именно там.

– А времена сам знаешь какие, – вздохнул Астафьев. – Без поддержки ничего не выйдет. К тому же, понимаешь… Вот отец всю жизнь учил восточные языки. Штук восемь знает. Персидский, дари, пушту, пехлеви… еще диалекты какие-то. И судьба его – Афганистан. А мне этот Афганистан совершенно не интересен. И восточные языки не интересны. Я английский, французский, немецкий, итальянский с большим интересом учу. Не знаю, как ты, а я хочу работать по Европе. Или по Канаде. Понимаешь?

– Понимаю, – отозвался Плетнев.

– Только, говорю, времена такие, что без соответствующей поддержки ни Канады, ни Европы не видать, как своих ушей. А если, например, жениться, – сказал Астафьев, усмехаясь и понижая голос, – и если, например, ее папа член ЦК, то… Разве он для единственной дочки чего-нибудь пожалеет?

Плетнев и раньше от их разговора был не в восторге, а теперь он ему совсем разонравился. Конечно, он понимал, что Сергей шутит. И немного подначивает. Но ведь в каждой шутке есть только доля шутки, верно? И, с другой стороны, шутки шутками, а у Астафьева-то отец генерал-лейтенант, а потому и шансов больше. В общем, с его стороны это выглядело как-то несолидно.

– Проехали, – сухо сказал он. – Замнем для ясности.

Астафьев рассмеялся.

– Да ладно тебе! Шуток юмора не понимаешь. Просто обидно, что такие таланты пропадают… У тебя язык – раз. Спортивная подготовка – два. Боевое мастерство – три. Короче говоря, ты – гармоничная советская личность. Если б еще ментов на досуге не метелил, цены бы тебе не было! – Он снова рассмеялся. – Но все равно: если таких выгонять, кто останется?

– Не знаю, – буркнул Плетнев. – У нас незаменимых людей нет.

– Ладно тебе! Можно ведь что-то придумать…

– Можно, да, – Плетнев саркастически фыркнул и добавил, копируя интонацию Карпова: – С волчьим билетом метлой махать.

Они молча дошли до метро.

– Слушай, чуть не забыл, – спохватился Плетнев. – Я зачем тебя прогуливать повел: Кузнецов просил свою горячую благодарность передать.

– Какой Кузнецов?

– Не помнишь? Ну врач-то…

– А, врач!..

– Все в порядке. Твоими молитвами в Афганистан едет…

– Ну, здорово! Значит, батя замолвил словечко.

– Спасибо ему скажи.

– Скажу, – кивнул Сергей. – Только не сегодня. Он сейчас в Кабуле.

Красный свет упорно не желал меняться на зеленый. Скопившиеся у перекрестка машины отчаянно сигналили. Их дружный вой не вызывал ни малейшего беспокойства регулировщика.

Когда гудки стихали, откуда-то доносился голос муэдзина, призывавшего правоверных на второй намаз.

Генерал-лейтенант Астафьев, направленец ГОУ Генштаба, сидел на заднем сиденье второй из двух черных посольских “Волг” рядом с генерал-полковником Огневым, Главным военным советником в Афганистане, и смотрел в окно.

Ему не часто доводилось просто так посмотреть в окно. В Кабуле он бывал раза четыре в году, но всегда в спешке, под грузом множества неотложных дел. Возвращался в Москву и жалел, что опять не увидел, как живут в Кабуле нормальные люди.

А сейчас он смотрел в окно и видел эту жизнь.