БТРы сдают назад. Решетки выдираются с треском, с пылью и кусками стен.

Четверо нырнули внутрь.

Еще четверо по штурмовым лестницам карабкаются по стене на второй этаж.

Кто-то маятником влетает в окно и уже с подоконника палит из пистолета…

Вот и все. Дело кончено. Отработка штурма отдельно стоящего здания завершена. Мысли понемногу возвращаются. Робко так, ощупкой – остыл кипяток в затылке? не ошпарит?..

Перед строем – Ромашов.

Потому что Карпов отбыл в Управление, сообщив напоследок, что ими лучше всего было бы сваи заколачивать. Или даже пополнить какое-нибудь родильное отделение. Если, конечно, там своих рожениц не хватает. Поскольку он уверен, что даже беременные бабы могли бы действовать слаженней и четче.

– Итак, товарищи бойцы, – со вздохом начинает Ромашов разбор действий группы.

И закатное солнце освещает его хмурое лицо…

В половине восьмого автобус привез группу назад в расположение. Переодеваясь, Плетнев чувствовал себя измочаленным. И, пожалуй, не он один. Во всяком случае, на те шуточки и подначки, что, как правило, звучат в раздевалке утром, вечером ни у кого запала не хватает. Все сидят молча, устало шевелят босыми пальцами. Если кто-нибудь балагурит и смеется, вернувшись с полигона, значит, он провел день в тамошнем медпункте. Или в столовой. Но, конечно, если не считать Зубова. Этот вечно гогочет и подначивает…

Астафьев сегодня почему-то никуда не спешил. Обычно он в раздевалке не задерживался. Покрутится перед зеркалом, пригладит свои пшеничные кудри, напоследок ручкой сделает – и только его и видели. Утром, если выдавалась минута, рассказывал, бывало, как и с кем провел вечер. Понятно – он москвич, школьных приятелей полно. И учился в Москве. А сразу после школы поступил, ясное дело, в Верховку – то есть в Московское командное пехотное училище имени Верховного совета. Так сказать, по стопам отца. Это и понятно. Династии ведь не только пекарей, токарей да слесарей бывают… В общем, друзей и подруг у него навалом, всегда есть с кем вечер скоротать. Так-то он симпатичный парень, особо не выпендривается и вовсе не дурак, вопреки тому, что в песенке поется: “…У папы три звезды и два просвета – устроил папа сына-дурака в Училище Верховного совета!..” Плетнев даже удивился, когда узнал, что он из генеральской семьи. И молодой еще, пацан во многом… Молодой-то молодой, а пару раз Плетневу довелось наблюдать, как Астафьев с девушками себя ведет. Такой становится томный, изящный… так смотрит васильковыми глазами! Фу ты, ну ты!.. Одно слово – золотая молодежь.

Сам Плетнев родился в Сочи, там и школу кончил. Потом Ташкентское танковое училище. Впрочем, оно только зовется Ташкентское, а дислоцируется на самом деле в Чирчике… Вышел офицером, два года отбухал в танковой дивизии под Оренбургом. Затем жизнь маленько повернулась, и следующие три он командовал учебной ротой в Голицынском высшем пограничном политическом училище. Училище не простое – при КГБ. Ну и вот: года нет, как здесь очутился. Даже еще, честно сказать, в Москве не вполне освоился. Суетно как-то.

– Не торопишься? – невзначай спросил он.

Надо было передать “спасибо” от Кузнецова, а здесь, в расположении, не хотелось лишнего говорить.

– Я-то? – Астафьев пожал плечами. – Не особо. Может, по пиву?

– По пиву? – Плетнев вообразил себе дымные внутренности пивнушки и помотал головой. – Ну его. Хотел вечерком английским позаниматься… Пошли просто пройдемся?

– Пошли, – согласился Астафьев. – А ты все долбишь?

Плетнев мельком глянул на него – не насмехается ли. Астафьев язык лучше знал. Спецшколу кончил. И репетиторы…

– Ну да.

– Дело хорошее, – Астафьев поднялся со скамьи, накинул куртку. Повернулся туда-сюда перед зеркалом. Удовлетворенно улыбнулся. – И впрямь, пошли. Погодка-то – видишь какая!

– Какая? – не понял Плетнев.

– Наркомовская, вот какая!..

– Ишь ты, наркомовская, – Плетнев невесело хмыкнул. – Скажешь тоже.

Но вечер и впрямь был замечательный – теплый и сухой. На бульваре царило состояние всеобщей беззаботности: стайки смеющихся девушек, пацанва на великах, старики хмурятся за шахматами, женщины судачат на скамьях…

Все это резко диссонировало с обстоятельствами собственной жизни Плетнева, и он, поглядывая по сторонам, невольно хмурился.

Некоторое время шагали молча.

– Здорово он тебя сегодня, – заметил в конце концов Астафьев. – По расширенной программе…

– Кто? – Плетнев так недоуменно сморщился, будто не понимал, о чем идет речь.

– Ну кто? Карпов.

– Эка невидаль! Если б впервые…

Плетнев независимо пожал плечами и сплюнул.

Астафьев хмыкнул.

– Да ладно тебе, не переживай, – сказал он. – Не уволят. Вообще, он к тебе не по делу пристает. Другие тоже иногда опаздывают, и ничего. Просто ты независимость свою демонстрируешь.

Плетнев опять поморщился. Нужны ему эти утешения!..

– Ничего я не демонстрирую, – буркнул он. – Приказы исполняю. Что еще надо?

– Ты сам не замечаешь. Как бы сказать… ну, понимаешь, ты внутренне слишком независим. А он нутром чует. Ты ведь ему подчиняться должен беспрекословно. И самым умным считать. Я начальник – ты дурак…

Плетнев молча посмотрел на Астафьева.

– А ты внутренне зависим?

– Не знаю, – Сергей пожал плечами. – Наверное, я внутренне более зависим, так я скажу…