Ответов — нет. «Нет» — это всегда «нет», как говорит Вандемейер… на руке Дитриха запищал компьютер — сработал будильник, его время сторожить. Мне показалось, будто с часами что-то не так, уж слишком быстро пролетела моя смена. Но тут и мой КПК подал зуммер. Дитрих сел на ступеньках, стянул капюшон и ожесточенно потер лохматую макушку.

— Время? А вроде только прилег…

Глаза мутные, он ещё не проснулся как следует.

— Вот и мне показалось, что как-то слишком быстро. — Я сел на ступеньках рядом с учёным. — Вроде и спать не хочется. Вандемейер, послушайте, моя тетка видела сон, точь-в-точь наше происшествие с контролёром. Как такое возможно?

— А-а-ах… — Рыжий зевнул. — Откуда это, насчет тетки?

— Ее дочка, моя кузина то есть, прислала мейл. И ещё — будто мне нужно беречь ногу.

— Совпадение. И почему ногу? Я вколол противостолбнячное.

— Ноги — это ладно, а вот про сон… как-то странно…

— Ничего странного, мнительные женщины постоянно видят сны. Спите, Слепой, лучше спите, пока можно. Нам предстоит трудный переход.

— Да мне не хочется спать… — Мне и впрямь казалось, что не хочется. — Смотрите, уже светает. Скоро будет совсем светло. Вандемейер, а вы смотрели по карте, далеко ли до следующего выхода на поверхность?

Дитрих не ответил. То ли не знал, то ли не хотел меня расстраивать… а может, он ответил, но я не расслышал его слов. Я уже спал.

Как Вандемейер будил Костика, я не слышал, а когда мой КПК протрубил подъем, был уже день. В квадратном окне над нами проплывали серые тучи, изредка между ними мелькало голубое, но день выдался пасмурный. Эта замечательная картина в оконце нашей тюрьмы была расчерчена живой решеткой — гибкие ветви, наполовину перекрывающие проем, раскачивались и тряслись. Снизу, если глядеть против света, листва казалась чёрной. Должно быть, наверху дует сильный ветер. И ещё — скорей всего выход из шахты находится на холме, потому что вряд ли так дует в низине. Интересно, можно ли обнаружить эту дыру сверху? Холмы в этой части Зоны, как правило, радиоактивны. С вертолёта скорей всего дыру будет видно, да вот беда — из-за повышенной радиоактивности склоны холмов всегда усеяны аномалиями, в том числе и теми, которые опасны для геликоптеров. Пилоты избегают пролетать над холмами. Никто сюда не явится, зови — не зови…

Мы разделили на троих последнюю банку энергетика и стали собираться. Когда вещички были увязаны, Костик вдруг заявил:

— Хлопци, вы як знаете, а я не можу.

— Чего не можешь? Тарас ткнул пальцем вверх.

— Питы звидсы не можу. Тут хоч небо бачыты можливо. А знов у темряву… ни-и-и. Не можу.

Сперва я думал, он шутит — мы же постоянно так прикалывались, — но потом вдруг понял: Костик говорит серьезно. Что-то вроде истерики у человека… я, конечно, где-то его понимал, после тяжкого перехода под землей в кромешной тьме — вот здесь видно небо, здесь можно поймать спутниковый сигнал, пообщаться с миром, позвать на помощь… и после этого особенно тяжело снова нырять в преисподнюю. Но выхода-то не было. А на помощь — зови, не зови, никто не придет.

— Костик, — проникновенно повел я, — ну что ты, мы ведь уже почти выбрались, осталось совсем немного, верно? А здесь торчать нельзя, у нас воды мало. Ты ранен, врачу надо показаться. Ну? Пойдем, а?

— Усе я розумию. Але ж як уявлю що треба знов у темряву… йо-о-о…

— Костик, — неожиданно строго рявкнул Вандемейер, — пока мы с вами возимся, как с ребенком, Пустовар уходит все дальше. Сможет его за Периметром перехватить Корченин или нет, а я хочу сам с ним поговорить. Надеюсь, вы мне поможете?

— Звисно, допоможу. Я цього выродка сам хочу побачиты. — Костик встал, закинул тощий рюкзак на плечо и поднял автомат. — Я готовый. Слипый, чуешь, а це не артэфакт?

И снова сунул мне какую-то дрянь, плоскую бирочку из твердой пластмассы цвета старой слоновой кости, на ней цифры: «780146…» Дальше запись обрывалась, пластмассовая безделушка была сломана, но, судя по форме, пропало не больше одного знака. Перед семеркой было круглое отверстие со следами ржавчины — вероятно, бирочку носили на цепи или брелоке.

Я только вздохнул и сунул штучку в карман, к прочему хламу, который мне презентовал Тарас взамен болтов.

— И где ты эту дрянь постоянно находишь…

— Тут неподалечку, — пояснил Костик, — серед кисток.

— Среди каких ещё костей?

— Де цей контролёр нажырався, де ж ще. Вандемейер ще фоток наробыв, а я оцю цяцьку узяв. Ну, як там казав той собака?

— Какая собака? — не понял Вандемейер.

— Яку проковтнув велет.

— Не великан проглотил, а псевдогигант, — поправил я. — Собака сказала: в путь, так в путь. Она была уверена — на противоположном конце имеется выход.

— На протылежному боци? Гы.

— На противоположном конце псевдогиганта.

— Гы-гы.

Добрая шутка — это именно то, что требовалось. И даже не важно, смешная шутка или нет. Мы собрали вещички и двинули по коридору, который, минуя площадку перед лифтами, продолжал прогрызать чрево Зоны в прежнем направлении. Сперва освещение было в порядке, но уже в нескольких десятках метров от входа стали попадаться неисправные пампы. И чем дальше — тем чаще. Метров сто, не больше, — и коридор сделался темным. Мы включили фонарики и пошли осторожней. Воздух здесь был затхлый, и пыли, как мне показалось, побольше… и вскоре мы достигли конца коридора — несанкционированного, так сказать, окончания. Бетонный потолок просел, мощные плиты обвалились, косо легли на пол, причем настил пошел трещинами там, где в него ударили углы потолочных перекрытий. Я присел и погрузил ладонь в трещину, насколько удалось просунуть, но грунта или, там, гравия пальцы не достали. Мощный бетон, толстый. Потолочные перекрытия тоже были сантиметров тридцать толщиной, а то и больше — но не выдержали. Страшно представить, какая сила могла разрушить оболочку коридора на такой глубине… но нас теперь пугала вовсе не мощь минувшего катаклизма. Пока я изучал трещины в полу, Костик с Вандемейером пытались протиснуться между бетонных плит, перегородивших проход, или хотя бы посветить фонариками, разглядеть, что там.