– Что я должен сделать? – спросил Гермос.

– Ты должен найти для нас тропу через болото и безопасное убежище, которое было бы далеко от Л'Мораи, – произнес Вэлор. – Это надо сделать как можно скорее, в ближайшие два дня. Потом мы займемся подготовкой. Если ты найдешь путь, то я подниму уродов на борьбу с солдатами.

– А как я пройду сквозь них? – спросил великан задумчиво, подпирая подбородок костлявой рукой.

– На противоположной стороне арены группа карликов. Они ниже травы и нападут на стражников. Пока будет идти бой ты перекинешь веревку и спустишься. А оттуда дуй по болотам, ищи нам новую родину.

Великан сидел, молча перебирая песок, потом вздохнул, посмотрел на угасающие факелы на стенах и нескольких уродов, которые там толпились.

– А что, если Мария вернется? – спросил он наконец.

Вэлор только покачал головой.

Гермос уже встал и, стягивая простыню с плеча, велел:

– Готовьте отряд карликов.

Великан пересек арену, прошел мимо арлекина Антона, который по-прежнему копал ту же могилу, и сказал ему, не останавливаясь:

– Начинай другую.

– Сам начинай, – раздраженно ответил Антон. Он стер пот со лба, вытер мокрую шею, потом сбросил рубашку, которая ему мешала, и подналег на лопату. Вдруг та ударила обо что-то твердое. Прикусив губу, он повторил усилие, но лопата отказывалась рыть землю.

– Что такое? – спросил он вслух, положил лопату на горку песка и полез в яму. Рука в некогда белой, а теперь грязной перчатке извлекла кость – чистую, твердую, совершенно лишенную плоти.

– Видно, копал слишком близко к другой могиле, – раздался слабый голос другого арлекина, который наклонился над могилой и ударил Антона по спине.

– Нет, – ответил Антон, оглядывая арену. – Слишком глубокое захоронение, к тому же тут уже не осталось ни кожи, ни мяса. – Он помолчал, а потом добавил:

– Если только эта арена раньше не была кладбищем.

Стражник отвел, почти отнес Марию в камеру и положил на деревянную кровать. Тут же жесткие перекрытья впились в ее израненную спину. Глаза, уже закатившиеся в близящейся агонии, снова открылись, она попыталась подняться. Посмотрев на ее обнаженное избитое тело, стражник снова толкнул ее на кровать. Несколько раз оглядев полутемную камеру, он нашел и принес обрывки одежды, которые валялись в темном углу, и укрыл женщину.

– Отойди! – раздался хриплый голос Кукольника.

Солдат отскочил назад, освобождая влиятельному лорду проход к несчастной слепой. Единственный здоровый глаз Кукольника удовлетворенно блеснул, когда он осмотрел ее, заметив, что дыхание все еще вздымает ей грудь. Потом Кукольник обернулся, оттолкнул ближайшего солдата костлявой рукой и крикнул:

– Убирайтесь! Все прочь!

Не говоря ни слова, все стражники развернулись и бросились вон, и их шаги громко зазвучали под темными сводами тюрьмы. Кукольник прислушался к тому, как стукнули железные ворота, а потом приблизился к почти безжизненной фигуре, сорвал тряпки, которые прикрывали наготу, и долго смотрел на лилейно-белое тело. Да, Мария была красивой.

Не ускользнула от его единственного глаза и кровь, которая струилась по ее плечам и рукам. Он перевернул женщину. Ее спина превратилась в кровавое месиво.

– Она не переживет ночь, – заметил Кукольник хриплым шепотом. Он снова прикрыл женщину тряпьем, отступил и встал в стороне, наблюдая за ней, лицо владельца Карнавала было, как всегда, закрыто капюшоном. В конце концов он пробормотал:

– Нет, так не пойдет.

Кукольник развернулся, быстро вышел и запер за собой дверь. Ключ в замке зловеще клацнул.

Этот звук привел Марию в чувство, хотя по-настоящему она и не теряла сознания. Она знала, что обнажена, знала, что тысячи мужчин поедают ее глазами, ближе всех были стражники и палач – человек, который пах смертью. Но она не двигалась, боясь, что любое ее движение заставит их продлить пытку.

После шестнадцатого или семнадцатого удара ее мозг погрузился в какое-то странное состояние, в котором она почти не чувствовала боли. Она больше не ощущала бич, а только слышала его свист, как будто он опускался на чью-то чужую спину. И крики боли, казалось, издавал кто-то другой. Сквозь болезненную одурь пробивались какие-то иные звуки, иные образы – ржание лошади на улице, холодный камень пола, запах свежеиспеченного хлеба. Потом она вдруг услыхала шепот:

– Она не переживет ночь.

Мария знала, что это правда.

Ей было страшно. Слепая вдруг поняла, что не хочет умирать, клацанье замка и металлический стук ворот тюрьмы лишили ее праведного гнева, бич снова сделал ее уродом, не генералом, революционеркой, сильной личностью, а уродом. Ее удивило это чувство, страх холодной рукой сжал сердце, она дрожала с головы до пят, она не хотела умирать. Большего ужаса она не могла почувствовать, больших жестокостей не могла испытать, не было пыток, которые могли бы причинить ей большую боль. В некотором роде она уже была мертва.