Однако, несмотря на шокировавшую его первобытную изнанку высшей государственной политики, Михайлов и раньше догадывался о чем-то подобном, а кроме того, он, как и все присутствовавшие, лелеял надежду, что уж кто-кто, а он-то не попадет на плаху. Да и деньги, к которым тут можно было приложиться, стоили риска…

Поэтому он придал лицу светское выражение и, склонившись к сидевшему рядом с ним Жерехову, вполголоса попросил:

– Будьте любезны, передайте мне, пожалуйста, вон тот салатник.

Жерехов кивнул и салатник передал.

Гаврилыч поерзал на кресле, усаживаясь поудобнее, потом оглядел свою молчаливую гвардию и, сделав слабый жест рукой, сказал:

– Вы это… Пока в садике погуляйте. Может, потом…

Серые спецы синхронно повернулись к двери и бесшумно вышли.

Оглядев изрядно струхнувшее собрание, Гаврилыч вздохнул, потом посмотрел на Михайлова и, сокрушенно разведя руками, сказал:

– Вот, Александр Николаич, какая публика. Ты с ними ухо востро держи, а то как раз сожрут. Ведь сожрете, подлецы?

И он грозно оглядел притихших подлецов, из которых одному только Жерехову все было нипочем и он как раз с заливного осетра переключился на холодного поросенка с кашей. На лицах подлецов появились разные выражения, но все они убедительно свидетельствовали о том, что подлецы эти – все как один травоядны и в свободное время мирно нюхают цветочки.

– Нет, ты посмотри, какие они зайчики! – восхитился Гаврилыч. – Но не вздумай поверить их постным рожам. Серьезные дела они делать не могут, а вот сожрать всей сворой кого-нибудь из своих – в самый раз.

Михайлов почувствовал себя статистом на сольном выступлении Гаврилыча, и номенклатурная интуиция подсказала ему, что серому кардиналу нужно подыграть.

Он оглядел присутствовавших и сильно удивился:

– Не может быть, Терентий Гаврилович! Такие приличные люди…

Гаврилыч с благодарностью принял подачу и врезал над самой сеткой:

– Приличные? Знаешь, кто они?

Михайлов заинтересованно и недоверчиво поднял брови.

– Все они, – Гаврилыч грозно оглядел собрание, – все они клятвопреступники, казнокрады и предатели. Во времена Петра Первого обладателей таких чудесных качеств называли просто ворами и сажали на кол. Я могу легко поступить так с половиной из них… Лучше бы со всеми, но тогда работать не с кем будет. Да… Так вот – все они такие, как я сказал. Я – не лучше их всех, а может, еще и хуже. Но сажать на кол их нужно не за то, что они делают, а за то, что они передо мной корчат из себя целок!

На последнем слове он резко повысил голос, и над столом пролетели несколько мелких капель слюны. Его лицо на секунду обрело то, другое, выражение, и перед Михайловым снова показался жестокий главарь, который может собственноручно перерезать глотку неугодному подчиненному.

Но Гаврилыч тут же вернулся в образ немощного сварливого старикана и, озабоченно оглядев стол, сказал:

– Тэк-с… Что у нас тут имеется? Холодец… Не в службу, а в дружбу, передай мне тарелку, Александр Николаич.

Михайлов с достоинством передал Гаврилычу холодец и уже по собственной инициативе спросил:

– Водочки?

– А как же! – Гаврилыч энергично потер сухие ладони. – Всеобязательно!

Михайлов налил ему и водочки.

Выпив и закусив в полной тишине, Гаврилыч слегка отодвинулся от стола и, посмотрев на Михайлова, объявил:

– Позвольте представить вам еще одного, нового члена нашего прелестного сообщества, – в голосе Гаврилыча прозвучал откровенный сарказм, – прошу любить и жаловать – депутат Государственной думы, только что назначенный председатель Комитета по природным ресурсам и землепользованию Михайлов Александр Николаевич. Депутат, кстати сказать, от Томска. Он и раньше неоднократно помогал нам. Он и его региональная администрация. И теперь не заграница нам поможет, а Сибирь, которой наша Россия приросла и прирастать будет. Мы с вами в прошлый раз о кандидатуре премьера не договорились? Ну так вот вам кандидатура. Обсуждению не подлежит.

Михайлов не был готов к такому, хотя и невероятно благоприятному, но весьма неожиданному повороту. Прелестное сообщество – тем более.

Вокруг стола пронесся легкий шорох, и, осмотревшись, Михайлов увидел, что на лицах сидевших вокруг стола людей отразились самые разнообразные чувства – от зависти и ненависти до подобострастия и желания понравиться.

Он, все еще не веря своим ушам, слегка наклонил голову, как бы с готовностью подчиняясь решению старшего, а Гаврилыч сказал: