Пройдя очередную грядку, я распрямился и потер натруженную поясницу. В оранжерее, где монахи выращивали овощи, было жарко и сыро, как в парилке, хотя после Линча я чувствовал себя тут не так плохо. – Что, брат Герхард, устал? – спросил меня работающий на соседней грядке брат Иаков, пожилой, с лысиной и брюшком. – Ничего, привыкнешь… – Только и остается на это надеяться, – промычал я в ответ и вновь опустился на колени. Осторожно, стараясь не тревожить все еще побаливающую рану.

В обители я жил третий день и пока только привыкал к здешнему размеренному существованию. Начиналось все с подъема до рассвета, потом шла молитва в общем зале, очень скромная, без всяких церемоний, за ней утренняя трапеза. Утро посвящалась работам, после обеда некоторые монахи разбредались по домикам во дворе – созерцать красоту. Я пока до этого не допускался и даже не знал, чем они там занимаются.

На время созерцания мне обычно находили еще какую-нибудь работу.

Вечером следовала еще одна молитва, после нее – сон.

Вообще, все тут выглядело довольно странно. Я не заметил никаких икон или священных изображений, даже книг в обители не было. Ничего показательно религиозного не происходило, обычные, повседневные вещи, сон, еда, работа, за исключением молитв.

Даже посвящение в сан состоялось буднично. Мне задали пару вопросов, после чего вручили серый балахон вместе с прочими шмотками и отвели в пустовавшую ранее келью.

Утром следующего дня разбудили и повели на молитву.

Сам я пока ориентировался в тоннелях довольно плохо. – Брат Герхард, – голос брата Владимира, прозвучавший от входа в оранжерею, заставил меня распрямиться. Глава обители говорил негромко, чуть пришептывая, но так, что его всегда слушали. – Да, брат Владимир? – я отряхнул ладони от земли.

– Пойдем со мной, – сказал он негромко. – Пора показать тебе, как мы на самом деле служим Всевышнему…

Мы вышли из оранжереи и направились к одному из домиков во дворе. Большой ключ, извлеченный отцом Владимиром из-под балахона, со скрежетом повернулся в замке. – Заходи, – пригласил глава обители.

Еще не войдя, я ощутил запах краски, настолько резкий, что в носу зачесалось. Домик состоял из единственной комнаты, в центре ее расположился самый настоящий мольберт, а рядом, на низком столике – кисти, краски, еще какие-то штуковины. – Вы рисуете? – более дурацкий вопрос трудно было придумать, но в этот момент я понял, откуда те разноцветные пятна на одежде братьев. – Не просто рисуем, – ответил отец Владимир, – мы созерцаем красоту Бога и пытаемся выразить ее на холсте… Взгляни!

Передо мной был набросок. Над темной холмистой равниной, в которой я узнал местную пустыню, восходила крупная золотистая луна. Небо было агатово-черным, с сотнями разноцветных звезд.

Пейзаж Эммериха, неправильный, фантастический! Звезд куда больше, чем на самом деле, да и спутника у планеты нет. Но все эти детали отступают на второй план перед спокойной, бесстрастной красотой, которой дышит картина. Я не разбираюсь в живописи, но это полотно заставило меня на мгновение замереть в немом восхищении. – Каждый из братьев видит красоту по-своему, – чуть грустно сказал брат Владимир, – кто рисует людей и иных разумных, кто – животных, а мне ближе – это… – Так вот почему у вас нет никаких икон, церемоний, священных рукописей? – догадка ударила с силой молнии. – Все служение Богу тут, в этих картинах? Это и молитва, и икона и сакральный текст, все сразу?

– Ты все понял верно, – на квадратном лице брата Владимира появилась улыбка. – Тебе осталось только научиться рисовать. – Мне? – я почти испугался. – Да я кисти в руках никогда не держал! – Научишься, – он безмятежно пожал плечами. – У тебя впереди вся жизнь… – И что с ней будет, с картиной? – спросил я. – Люди прилетают с других планет, чтобы купить наши картины, а мы их продаем. Надо же обители на что-то жить, – брат Владимир вновь улыбнулся. – Не все из новичков сдают в казну столько денег, сколько ты…

Я с трудом удержался от того, чтобы опустить глаза, ощутил, как покраснели щеки. Знал бы монах, кого он приютил в обители и как именно собирается "новичок" ее покинуть. В душе обнаружилось незнакомое мне ранее чувство – стыд. – Э, да… – только и смог сказать я. Слова куда-то делись. Эта картина сделала со мной что-то странное, я понял, что выйду отсюда другим, не таким, каким вошел.

Негромкий звон докатился снаружи. Брат Владимир поднял брови: – Стучат в ворота? Еще один неофит?

К выходу мы двинулись одновременно. – Накинь капюшон, – велел глава обители, – тем, кто пришел из внешнего мира, позволено видеть только брата-привратника и меня…

Я послушался.

Когда мы вышли, ворота были приоткрыты и брат-привратник, тот же самый, что встретил меня, с кем-то разговаривал сквозь щель. Слов я разобрать не мог, но судя по голосам, беседа шла явно не мирная. – Оставайся здесь, – велел брат Владимир и поспешил к воротам.

Брат-привратник сделал шаг назад и вслед за ним в пределы обители вступили люди, при виде которых я испытал желание оказаться в другом месте – здоровенные, наголо бритые, в хороших костюмах и с оружием в руках.