Малезани не шутил, говоря, что днем я не проживу тут и нескольких часов.

Обитель Созерцающих больше походила на крепость. Меня встретили глухие высокие стены, мощные ворота. Ощущая себя выложенной для вяления рыбиной, я преодолел последние десять шагов и постучал.

Стук получился слабым, даже жалким.

Я ждал, привалившись к воротам. За какие-то полчаса жара выпила из меня все силы, и только толчки сердца отдавались в голове гулко, как удары большого молота.

Изнутри послышались шаги и ворота приоткрылись. Из них выглянул невысокий мужчина в светло-сером балахоне, на груди покрытом разноцветными пятнами. Голова его была обрита и загорела почти до черноты. На темном лице ярко сверкали серые глаза. – Кто ты, путник? – спросил он. – Что ищешь ты у нас? – Разносчик пиццы, – я еще нашел силы пошутить. – Или к вам приходят с разными целями? – Ценю твое чувство юмора, но это ритуальный вопрос. Я должен задать его любому, – он улыбнулся, – войди и прими покой обители Созерцающих.

Внутри я понял, зачем нужны высокие стены. Они давали хоть какую-то тень. В ней расположились одинаковые домики с маленькими окнами, кое-где шелестели листвой странные узколистые деревья, блестели стекла оранжерей. Стена с двух сторон упиралась в скалу, и в ней виднелись темные отверстия – пещеры или прорубленные туннели. – Пойдем, с тобой должен поговорить глава нашей обители, – сказал встретивший меня монах. – Утренняя молитва закончилась, так что я думаю, брат Владимир свободен.

Мы прошли через всю обитель и вступили в один из тоннелей. Тут оказалось прохладно и я немного перевел дух. На потолке росла какая-то светящаяся плесень, так что шли мы не в темноте.

В стенах время от времени попадались металлические двери. Мой провожатый остановился у одной из них. – Брат Владимир! – сказал он и довольно громко постучал. – Ты у себя? Тут новенький явился! – Пусть входит, – ответил ему голос сильный и низкий. – Иди, – монах одобряюще улыбнулся.

Я толкнул дверь и вошел. Тут был стол с горящей свечой, стулья около него, на стене висела полка с книгами, под ним виднелось ложе, покрытое одеялом. Обстановка выглядела на самом деле келейной. – Садись, – брат Владимир сидел за столом. Одежду его составляла та же серая ряса с пятнами на груди и рукавах. – В ногах правды нет.

Я сел. Глава обители Созерцающих глядел на меня пристально, в прищуром, и под этим взглядом я чувствовал себя довольно неуютно. – Что привело тебя к нам? – Желание стать одним из вас, – ответил я, сожалея, что не расспросил Деметрио подробнее. Кто знает, вдруг мне сейчас начнут задавать каверзные вопросы, заставят произнести какой-нибудь символ веры или пересказать штук сто заповедей? – Хорошее желание, – брат Владимир кивнул. – Думаю, мы можем его исполнить. Но для начала я должен узнать, кто ты такой?

К этому вопросу я был готов. Топая по пустыне, я состряпал вполне правдоподобную легенду. Она вряд ли обманула бы профессионала, но монах выслушал историю о Герхарде Майнингере и его несчастьях спокойно. – Понятно, – брат Владимир кивнул еще раз. – Если даже помыслы твои нечисты, то ты обманываешь не нас, а Бога, так что оставим это на твоей совести. До вечера тебе придется попоститься в Пещере Одиночества, а на закате мы совершим ритуал посвящения. Ты получишь рясу и келью… – Как? – я не смог сдержать удивления. – И никаких испытаний? Обрядов? Больше ничего не нужно будет сделать? – Ах да, совсем забыл, – глава обители Созерцающих Красоту Бога улыбнулся, – вступающий в наше братство отказывается от всего мирского, что принес с собой. Сейчас я провожу тебя к брату-казначею, и ты сдашь ему все имущество. – Все? – о подобном Малезани меня не предупреждал. Знай я об этом, устроил бы тайник снаружи и оставил там все ценное, а только потом заявился к монахам. Теперь придется лишиться оружия и денег. – Все, – решительно кивнул брат Владимир, – до последнего гроша. Пойдем.

Отступать было поздно и поэтому я покорно поплелся за главой обители. Он шагал быстро и легко, а мне только и оставалось пялиться в его бритый затылок и предаваться горестным мыслям.

Брат-казначей обнаружился после того, как мы спустились по вырубленной в скале лестнице и некоторое время блуждали по коридорам. Судя по всему, монахи соорудили тут целый лабиринт. Оставалось задуматься – на кой ляд им тогда дома снаружи? – Ну что, будущий брат, – сказал брат Владимир, когда казначей открыл дверь в огромную пещеру, уставленную сейфами, шкафами и стеллажами, – здесь ты расстанешься с греховностью, принесенной из внешнего мира. Уродство отпадет от тебя и останется красота…

Мне так и хотелось сказать "Намек понял", но я сдержался и принялся избавляться от "уродства". При виде пистолета монахи издали сдавленное восклицание, а когда я вытащил из внутреннего кармана комбинезона пачку федеральных купюр, на брата-казначея напала икота. – Много грехов скопил ты в мирской жизни, – сказал брат Владимир удивленно, – и тем почетнее будет от них избавиться…

Я только засопел и начал снимать одежду. Вот вернуть все себе, когда я соберусь удрать из обители, будет вполне почетным делом. Замок на двери болтался хлипенький, с ним справлюсь даже я.

Голым оказалось неожиданно холодно. Рана, подставленная воздуху, зазудела. – Пойдем, – проговорил отец Владимир. – Для начала зайдем к брату-лекарю, он посмотрит твое ранение, а потом я отведу тебя в Пещеру Одиночества, там ты пробудешь до вечера…

Я с тоской вспомнил, как недавно, на Картере, грезил о мягкой постели и роскошном ужине. Об этих мечтах, судя по всему, придется забыть на неопределенное время.

Земля на первый взгляд выглядела мягкой, но после того, как я поелозил в ней руками пару часов, пальцы оказались ободранными, а местами порезанными. Другого же способа уничтожения сорняков, кроме прополки, в обители Созерцающих не признавали.