Раз-два-три, раз-два-три… Напрячь мышцы, подтянуться, напрячь снова… Он начал восхождение с первым солнечным лучом и за сорок минут поднялся до половины склона, преодолев метров пятьдесят. Он был бос и почти гол, в одних полотняных штанах до колен, перехваченных поясом. К поясу крепились кинжал, пистолет и два метательных ножа, а еще веревка, тянувшаяся за Серовым змеиным хвостом. На шее у него висела торба с небольшой кувалдой, зажигалкой и десятком клиньев, сделанных из подсобного материала, – лезвий тесаков, долота, сплющенного на конце пистолетного ствола и плотницких скоб. Пока он не израсходовал ни единого клинышка – скала хоть и казалась отвесной, но уцепиться было за что.

Над головой звякнул металл о камень, какая-то черная масса пронеслась в воздухе клочьями разорванных одежд, в спину повеяло теплом. Серов наклонил голову, всматриваясь вниз. Смола… Расплавленная смола… Она растеклась по груде отбросов, брызнула в стороны, и один корсар – кажется, Поль Пино – скакал на одной ноге, выл и чертыхался. Но на Серова не попало ни капли. Он помахал рукой, и пираты встретили этот жест дружным одобрительным ревом.

Люди в этом столетии сильно отличались от его современников. Не своим видом или занятиями, не повальным невежеством и даже не тем, что век их был короче лет на двадцать – и среди них встречались мудрецы и долгожители. Главным было различие в сфере эмоций и еще, пожалуй, в отношении к Богу. Самый отъявленный разбойник и злодей верил глубоко и искренне и либо собирался замолить когда-нибудь грехи, либо бил и грабил тех, кого считали нехристями. Что до эмоций и выражения чувств, то они были более яркими, более непосредственными; человек не стеснялся выть, реветь, вопить в моменты торжества или отчаяния, движения души были если не сильнее, то заметнее, а их телесный отклик – столь же незамедлительным и мощным, как у актеров, вжившихся в образы трагедий Эсхила или Шекспира. «Или как у детей, – думал Серов, прислушиваясь к воплям, – у ребятишек, которых я видел в цирке». Он подтянулся еще на полметра, плюнул вниз и решил, что сдержанность – признак культуры, засушенной техникой и нормами цивилизованного общества.

Раз-два-три, раз-два-три… И стоп! Нашарив крохотный карниз, на котором помещались обе ноги, Серов вытащил из мешка скобу, вогнал ее молотком в подходящую трещину, пропустил сквозь нее веревку и слегка расслабился. Ему оставалось одолеть еще метров двадцать; отсюда, с высоты, люди выглядели муравьями, деревья – кустиками, зато каменные пальцы вверху были огромны, как сплющенные нефтеналивные цистерны. Под ним, на дне пропасти, команда боцмана обвязывала веревками бочонки с порохом, а Стур, задравши голову, глядел на него. Капитан с отрядом продвигался по нижней части серпантина, оставаясь вне дистанции поражения из форта; в середине длинной цепочки вооруженных людей Серов разглядел Шейлу. Воины Гуаканари придвинулись ближе к скалам, и одна группа, тридцать или сорок человек, сосредоточилась у тропы, готовясь подняться вслед за корсарами. Наверняка все эти маневры сопровождались изрядным шумом, но мерный гул водопада заглушал людские крики и звон оружия. Поток воды устремлялся вниз в сотне метров от Серова, и это было феерическое зрелище: радужные венцы и короны сияли в лучах утреннего солнца и исчезали, чтобы возродиться вновь из брызг и золотого света.

Передохнув, он снова полез наверх. Солдаты больше камней не бросали и не лили смолу – видно, убедились, что верхолаз недосягаем и лучше подождать, пока он не появится у самого карниза. Может, голову высунет, и тогда ее шпагой – чик! Или свинцовым шариком в лоб угостят… Серов не ввязался бы в такое опасное предприятие лишь затем, чтобы уничтожить копи с испанским гарнизоном, но иных решений проблема, очевидно, не имела. Алчность подстегивала корсаров, и в своем стремлении добраться до богатства Брукс положил бы весь отряд или его половину, чтобы залезть на эту скалу. В ином случае, уйди он без боя, последствия будут еще страшней: испанцы спустятся и перережут индейцев. Такого исхода Серов допустить не мог; будучи русским человеком, происходя из племени сильного и многолюдного, он инстинктивно полагал, что отвечает за малых, сирых и убогих.

Он поднялся в расщелину между мизинцем и безымянным пальцем, уперся спиной в один склон, а ногами – в другой и стал забивать клинья. Испанцы, должно быть, услышали грохот; мимо Серова скользнула веревка, затем, держась за нее, над краем карниза высунулся какой-то смельчак. Серов вскинул пистолет и выстрелил. Глаза солдата закатились, пальцы разжались, мертвое тело рухнуло вниз. Серов начал вытягивать свою веревку, к которой был привязан прочный трос; закрепил его на клиньях, помахал рукой боцману и снова принялся работать молотом, вырубая ступеньку для ног. Осколки камня летели во все стороны – порода была не очень твердая, и множество мелких трещин облегчали дело.

Уот Стур лез быстро, словно шагал по отвесной стене, перехватывая канат длинными жилистыми руками. Оказавшись рядом с Серовым, он вытер пот со лба, достал из-за пояса кирку на короткой рукояти и, не говоря ни слова, включился в работу. Пока Тиррел поднимался наверх, таща за собой еще пару тросов, они успели расширить ступеньку и принялись вырубать выемки для бочонков. Эти емкости были не очень велики, размером в два ведра, но тяжелы – в каждой по сто фунтов пороха.

Внезапно боцман замер, поглядел вниз, на Тиррела, потом уставился на Серова и буркнул:

– Гроб и могила! Нам же запалы поджечь придется! Ты кресало взял?

Серов похлопал по мешку, висевшему на шее.

– Все здесь, мастер Стур. Будет огонь, и никаких проблем.

– Грхм… – Боцман прочистил глотку. – Запасливый ты парень, клянусь сковородками дьявола! Ты вот что, Эндрю… ты меня больше мастером не зови… Для тебя я Уот, ясно?

Отвернувшись, он снова врубился в камень. Ну и ну! – мелькнуло у Серова в голове. Похоже, его причислили к клубу избранных, к тем, кто имел право звать боцмана по имени и даже, возможно, похлопать Стура по плечу. Великая честь! И кому он обязан? Себе самому или капитану Бруксу, который недавно определил его в «сынки»? Скорее второе, ибо капитан, бесспорно, был не прост – да и можно ли человеку бесхитростному править буйной разбойничьей шайкой? «Политик!.. Макиавелли!.. – думал Серов, размахивая молотком. – Должно быть, намекнул верным людям, кто встанет со временем на квартердеке „Ворона"… Ну, низкий ему за это поклон! Обучимся и встанем! А вот куда повернем, о том дядюшке Джозефу знать не стоит. Однако повернем! Пусть не сейчас, пусть позже… И через семь лет успею к полтавским полям!»

Поднялся Тиррел, и они втроем взялись тянуть стофунтовые бочонки и пристраивать их в расселине. Из днищ свисали запальные шнуры – смоленые веревки, щедро посыпанные порохом и отмеренные Теггом с тем расчетом, чтобы подрывники успели спуститься. Тем временем люди капитана забирались все выше – Хейнар с братьями и половина ватаги Дойча уже миновали первый поворот и вышли на среднюю часть серпантина. Присмотревшись, Серов заметил, что Стиг и Эрик тащат широкую короткую колоду, как раз в рост человека – то ли от пуль прикрываться, то ли ворота вышибать. Испанец-наблюдатель убрался с тропы, и больше никто не пробовал заглянуть под карниз, но сверху слышались красноречивые звуки: скрип зарядов картечи, которые забивают в стволы, стук мушкетов и резкие слова команды.