Сев у постели Мэри, он тихонько изложил ей свое намерение.

– Прежде всего, я виноват перед вами, - он ласково погладил ее руку. Мне следовало предвидеть, что эта больница для вас не вполне подходящее место. "Бельвью"

совсем другое дело, Мэри. Но здесь все были к вам очень добры, и не стоит их обижать. Вы просто заявите, что хотите в среду выписаться. Если вам неприятно самой это сделать, я устрою так, чтобы Кон написал сюда, что просит отправить вас домой. Это будет легко, потому что здесь всегда столько людей ждут свободной койки. И в среду я сам отвезу вас в своем автомобиле в "Бельвью". Со мной будет сиделка и все, что нужно. Ничего не может быть проще и лучше для вас.

Он возвратился домой с сознанием, что еще кое-что сделано, что он начинает наводить порядок в своей жизни.

Вечером па приеме он начал сурово отделываться от пациентов-хроников, безжалостно разрушая чары, которыми удерживал их раньше. За час он доброму десятку человек объявил твердо:

– Сегодня ваш последний визит. Вы давно ходите ко мне, и вам теперь гораздо лучше. Не следует постоянно принимать лекарства.

Покончив с этим, он испытал большое облегчение.

Честно и прямо говорить людям то, что думаешь, было для него роскошью, в которой он так долго себе отказывал.

Он прибежал к Кристин, как мальчик.

– Теперь я уже чувствую себя в меньшей степени торгашом.
– И вдруг простонал: - Боже, как я мог сказать это! Я забыл, что случилось... забыл о Видлере... обо всем, что я наделал!

В эту минуту раздался телефонный звонок. Кристин пошла к телефону, и ему показалось, что она очень долго там оставалась и что, когда она вернулась, у нее было странное, натянутое выражение лица.

– Тебя зовут к телефону.

– Кто?

И вдруг он понял, что это Франсиз Лоренс. В комнате некоторое время царило молчание. Затем он торопливо произнес:

– Скажи ей, что меня нет дома. Скажи, что я уехал...

Нет, погоди!
– Он сделал резкое движение к двери.- Я сам с ней поговорю.

Через пять минут он воротился и застал Кристин за работой в ее любимом углу, где было светлее. Он украдкой посмотрел на нее, потом отвел глаза, подошел к окну и остановился, хмуро глядя на улицу и засунув руки в карманы. Спокойное звяканье спиц Кристин заставляло его чувствовать себя невообразимым глупцом, жалким псом, который виновато приполз домой, поджав хвост, весь в грязи после непозволительного приключения. Наконец он не выдержал. Продолжая стоять спиной к Кристин, сказал:

– С этим тоже кончено. Может быть, тебе интересно будет знать, что тут виновато только мое глупое тщеславие...

и расчетливый эгоизм. А любил я всегда только тебя.- Он вдруг заскрипел зубами.
– О, будь я проклят, ведь это я один во всем виноват! Эти люди другой жизни не знают, а я знал. Я слишком легко отделался, слишком легко.

Но, послушай: я только что заодно уже позвонил Ле-Рою.

Кремо-продукты меня больше не интересуют. Я покончил и с этим тоже, Крис. И постараюсь впредь держаться от таких людей подальше.

Кристин не отвечала, но спицы щелкали в тишине комнаты весело и быстро. Долго Эндрью стоял так, пристыженный, глядя в окно на уличное движение, на огни, вспыхивавшие в летнем мраке. Когда он, наконец, отвернулся от окна, сгущавшиеся сумерки уже успели заползти в комнату. А Кристин все сидела в углу, почти невидимая в окутанном тенями кресле, маленькая, легкая фигурка, склонившаяся над вязаньем.

Этой ночью Эндрью проснулся весь в поту, в тревоге и инстинктивно потянулся к Кристин, еще не придя в себя от снившихся ему ужасов.

– Где ты, Крис? Мне так совестно. Мне ужасно совестно.

Я буду изо всех сил стараться не обижать тебя больше.
– Потом, успокоенный, уже полусонный: - Когда продадим все здесь, устроим себе каникулы. О боже! Нервы мои никуда не годятся. И подумать только, что я когда-то называл тебя неврастеничкой!.. Когда мы поселимся где-нибудь в новом месте, Крис, у тебя будет сад. Я знаю, как ты это любишь. Помнишь... помнишь "Вейл Вью", Крис?

На утро он принес ей большой букет хризантем. Со всей прежней пылкостью он старался доказать ей свою любовь - не той хвастливой щедростью, которая была ей ненавистна (воспоминание о завтраке в "Плаза" до сих пор приводило ее в содрогание), а скромными знаками внимания.

Когда он пришел домой к чаю с тем именно пирожным, которое она любила, и в довершение всего еще молча принес ей из шкафа в конце коридора ее домашние туфли, Кристин, хмурясь, мягко запротестовала:

– Не надо, милый, не надо, - я боюсь, что наступит расплата за счастье. Через неделю ты будешь рвать на себе волосы и вымещать на мне плохое настроение, как бывало в старые времена.

– Крис!
– воскликнул Эндрью, больно задетый.
– Неужели ты не понимаешь, что теперь все по-другому?