– Лимонад. Это потом он за крепкое взялся. За крепкое - крепко... старик засмеялся неожиданному каламбуру, но парень вежливо перебил:

– Короче, Пал Сергеич, время ограничено.

– У меня не ограничено, - будто бы обиделся старик, а на самом деле ничуть не обиделся: просто так огрызнулся, для проформы, чтоб не давать спуску нахальному слесарю.
– И у Сеньки не ограничено. Он, как выпьет, сразу во двор. И ля-ля, и ля-ля - с кем ни попадя. Известно: у пьяного язык без костей. Ирка за ним: "Сеня, пойдем домой, Сеня, пойдем домой". Где там!

– Бьет?

– Ирку-то? Этого нет. Любит ее до потери пульса. Сам говорил...

– И все знают, что пьет?

– Знают.

– И ни гу-гу?

– А чего гу-гу? Нынче он куда меньше засаживает, государство позаботилось, позакрывало шалманы-то.

– А если б не государство, так и помалкивали бы?

– Чего ж зря встревать?

– Позиция...
– протянул парень и опять карандашом на бумажке черкнул. Так. Следующий. Топорин Андрей Андреевич.

– Хороший человек, - быстро сказал старик.
– Солидный. Профессор. Книги по истории пишет. Я, когда покрепче был, за их "Волгой" ухаживал: масло там, клапана, фильтры. Сейчас не могу, силы не те... А он, Андрей Андреевич, хоть и ровесник мой, а живчик, сам машину водит, лекции читает... Я вот тоже историей интересуюсь, так он мне свою книгу подарил, с надписью, - старик сделал попытку встать, добраться до книжного шкафа и предъявить парню означенный том, но парень интереса не проявил.

– На фиг мне его книга, - грубо заявил.
– Сиди, отец, не прыгай, у меня еще вопросы есть. Внука его знаешь?

– Павлика? Вежливый, здоровается всегда...

– И все?

– А что еще? Ему под двадцать, мне под восемьдесят, здоровается - и ладно.

– Ладно так ладно, - засмеялся парень, сложил листок, сунул в карман, встал.
– Все. Допрос окончен. Вы свободны, свидетель Коновалов.

– Погоди, постой, - старик неожиданно резко - собеседник славный, похоже, утекал!
– вскочил, цапнул парня за локоть.
– Ты из милиции, точно!

– Ну ты, дед, даешь!
– парень легко высвободил локоть.
– Сначала вор, а теперь милиционер. Вот слесарь - это еще туда-сюда, давай на слесаре остановимся. И тебе понятно, и мне спокойно... А ты времени не теряй, завтракай - и во двор. Дыши кислородом, думай о возвышенном. Хочешь - об истории. Вот тебе, кстати, тема для размышлений: почему при Екатерине Второй люди ходили вверх головой?
– засмеялся шутке и к выходу направился. Но вдруг притормозил, посмотрел на вконец растерянного старика. Сказал серьезно: - Да, про мелочишку забыл. Ноги у тебя болеть не станут. И сердчишко малость притихнет. Так что пользуйся, живи, не жалей себя. Себя жалеть - пустое дело. Вот других...
– не закончил, открыл рывком дверь.

Старик совсем растерялся - и от царских обещаний парня, и, главное, от того, что он уходил, спешил, уж и на лестничную площадку одной ногой вторгся. Любой вопрос: чем бы ни задержать - лишь бы задержать! Успел вслед - жалобно так:

– Может, ты доктор?

– А что?
– парню, похоже, домысел по душе пришелся.
– Может, и доктор. Чиним-лечим, хвастать нечем...
– и вдруг сжалился над стариком: - Не горюй, отец, еще увидимся. Я же сказал: с тебя начал, тобой и закончу.

– Чего начал-то?

– Чего начал, того тебе знать не надо, - наставительно сказал парень. А почему с тебя - объясню. Хороший ты человек, Пал Сергеич.

– Ну уж, - почему-то сконфузился старик, хотя и приятна была ему похвала парня.
– Хотя оно конечно: жизнь прожил, зла никому не делал...

Старик вспомнил Соню-покойницу. Это ее слова, в больнице она умирала, понимала, что умирает, тогда и сказала старику: "Жизнь прожила, зла никому не делала".

– Зла не делать - это пустое. Это из серии: "Моя хата с краю", - сказал парень.
– Я тебя. Пал Сергеич, хорошим потому назвал, что ты и о добре не забывал.

– Это когда же?
– искренне удивился старик.
– О каком добре? Ты чего несешь?

– Что несу - все мое, - хохотнул парень.
– Не морочь себе голову, отец, живи, говорю, - и хлопнул дверью.

Был - и нет его. Ну, точно нуль-транспортировка! Старик по инерции шагнул за ним - звать-то, звать его как, не спросил, дурак старый! уперся руками в закрытую дверь и вдруг ощутил, что стоит прочно, уверенно стоит, не как давеча, когда ноги, как мягкие воздушные шарики, по полу волочились. А сейчас - как новые, не соврал парень. Притопнул даже: не болят - и все.

Время к одиннадцати подкатило, у школьников образовалась переменка короткая, на десять минут всего. Но и десять минут - срок, если его с толком провести. В школьном дворе, отделенном от общего зеленым реечным забором, октябрятская малышня гоняла в салки, потные от обилия знаний пионеры играли в интеллектуального "жучка", похожие на стюардесс старшеклассницы в синих приталенных пиджачках чинно гуляли, решали, должно быть, проблемы любви и дружбы - любовь приятней дружбы, какие уж тут сомнения!
– а их великовозрастные однокашники, не страшась педсоветов, привычно дымили "Явой" и "Столичными". Можно сказать, изображали взрослых; Но сказать так - значит соврать, ибо они уже были _взрослыми_, ладно - не по уму, зато - по виду. Этакие дяденьки, по недоразумению надевшие кургузые форменные куртки.