Он лежал в темном алькове на узкой железной кровати с продавленной панцирной сеткой, укрытый до подбородка толстым ватным одеялом китайского производства. Старику было знобко этим майским утром, старику хотелось горячего крепкого чаю, но подниматься с кровати, шаркать протертыми тапками в кухню, греть чайник - сама мысль о том казалось старику вздорной и пугающей, прямо-таки _инопланетной_.

У кровати на тумбочке, заваленный дорогостоящими импортными лекарствами, стоял телефонный аппарат, пошедший вулканическими трещинами: бывало, ронял его старик по ночам, отыскивая в куче лекарств какой-нибудь сустак или адельфан. Можно было, конечно, снять трубку, накрутить номер... Чей?.. Э-э, скажем, замечательной фирмы "Заря", откуда за доступную плату пришлют деловую дамочку, студентку-заочницу - вскипятить, купить, сварить, постирать, одна нога здесь, другая - там: "Что еще нужно, дедушка?" Но старик не терпел ничьей милости, даже оплаченной по прейскуранту, старик знал, что вылежит еще десять минут, ну, еще полчасика, ну, еще час, а потом встанет, прошаркает, вскипятит, даже побриться сил хватит, медленно побриться вечным золингеновским лезвием, медленно одеться и выйти во двор, благо - лифт работает. Но все это - потом, позже, обождать, обождать...

Старик прикрыл глаза и, похоже, уснул, потому что сразу провалился в какую-то черную бездонную пустоту и во сне испугался этой пустоты, космической ее бездонности испугался - даже сердце прижало. С усилием, с натугой вырвался на свет божий и - уж не маразм ли настиг?
– увидел перед собой, перед кроватью странно нерезкого человека, вроде бы в белом, вроде бы молодого, вроде бы улыбающегося.

– Кто здесь?
– хрипло, чужим голосом спросил старик.

Пустота еще рядом была - не оступиться бы, не усвистеть черт-те куда с концами.

– Вор, - сказал нерезкий, - домушник натуральный... Что ж ты, дед, квартиру не запираешь? Или коммунизм настал, а я проворонил?

Пустота отпустила, спряталась в кокон, затаилась, подлая. Комната вновь обрела привычные очертания, а нерезкий оказался молодым парнем в белой куртке. Он и впрямь улыбался, щерился в сто зубов - своих небось, не пластмассовых!
– двигал "молнию" на куртке: вниз - вверх, вниз - вверх. Звук этот - зудящий, шмелиный - почему-то обозлил старика.

– Пошел вон, - грозно прикрикнул старик.

Так ему показалось, что грозно. И что прикрикнул.

– Сейчас, - хамски заявил парень, - только шнурки поглажу...
– Никуда он вроде и не собирался уходить.
– Болен, что ли, аксакал?

– Тебе-то что?
– старик с усилием сел, натянул на худые плечи китайское одеяло.

Он уже не хотел, чтобы парень исчезал, он уже пожалел о нечаянном "Пошел вон", он уже изготовился к мимолетному разговору с нежданным пришельцем: пусть вор, пусть домушник, а все ж живой человек. Со-бе-сед-ник! Да и что он тут хапнет, вор-то? Разве пенсию? Нужна она ему, на раз выпить хватит...

– Грубый ты, дед, - с сожалением сказал парень, сбросил куртку на стул и остался в синей майке-безрукавке.
– Я к тебе по-человечески, а ты с ходу в морду. Нехорошо.

– Нехорошо, - легко согласился старик. Славный разговорчик завязывался, обстоятельный и поучительный, вкусный такой.
– Но я же тебя не звал?

– Как сказать, как поглядеть...
– таинственно заметил парень. Слушающий да услышит...
– замолчал, принялся планомерно оглядывать квартиру, изучать обстановку.

Обстановка была - горе налетчикам. Два книжных шкафа с зачитанными, затертыми до потери названий томами - это старик когда-то собирал, читал, перечитывал, мусолил. Облезлый сервант с кое-какой пристойной посудой - от жены-покойницы осталась. Телевизор "Рекорд", черно-белый, исправный. Шкаф с мутноватым зеркалом, а в нем, в шкафу - старик знал, - всерьез поживиться вряд ли чем можно. Ну, стол, конечно, стулья венские, диван-кровать, на стене - фотки в рамках: сам старик, молодой еще, жена тоже молодая, круглолицая, веселая, сын-школьник, сын-студент, сын-инженер - в пробковом шлеме, в шортах, сзади - пальма... Ага, вот: магнитофон с приемником японской марки "Шарп-700", вещь дорогая, в Москве редкая, сыном и привезенная - сердечный сувенир из Африки. На тыщу небось потянет...

– Своруешь?
– спросил старик.

Глаза его - когда-то голубые, а теперь выцветшие, блеклые, _стеклянные_ - застыли выжидающе. Ничего в них не было: ни тоски, ни жадности, ни злости. Так, одно детское любопытство.

– Ты, дед, и впрямь со сна спятил, - парень вдруг взмахнул рукой перед лицом старика, тот от неожиданности моргнул, и из уголка глаза легко выкатилась жидкая слеза.
– Не плачь, не вор я, не трону твое добро. Мы здесь по другой части...
– и без перехода спросил: - Есть хочешь?

– Хочу, - сказал старик.

– Тогда вставай, нашел время валяться, одиннадцатый час на дворе. Или не можешь? Обветшал?

– Почему не могу?
– обиделся старик.
– Могу. Он спустил ноги с кровати, нашаркал тапочки, поднялся, держась за стену.

– Орел, - сказал парень.
– Смотри не улети... Сам оденешься или помочь?

– Что я тебе, инвалид?
– ворчал старик и целенаправленно двигался к стулу, где с вечера оставил одежду.

– Ты мне не инвалид, - согласился парень.
– Ты мне для одного дела нужен. Я к тебе первому пришел, с тебя начал, тобой и закончу. Понял?