– Крепко я его вырубил, теперь не скоро очухается…

Иван стряхнул на песок густую бурую слизь, но развороченное плечо отекало кровью, и по жилам уже растеклась предательская слабость и онемение. Зажимая ладонью рану, Иван корчился на песке. Волшебный сад заволокла тьма. Нежное тепло коснулось пальцев, и он на миг приоткрыл глаза: из плотной пелены проступило лицо Анфеи:

– Ты ранен! В его слюне смертельный яд!

– Заживет…

Иван прижал к плечу лоскут разорванного камуфляжа. В висках щемило.

Анфея покачала головой.

– Ты следил? – спросила она с упреком. – Скажи, вина твоя вольная или невольная?

– Невольная, – прошептал Иван.

Анфея склонилась ниже, освободила рану от клочков ткани и дохнула живым ласковым теплом. Боль ушла. Девушка вылила в ладонь несколько капель из глиняного кувшинчика с узким горлом и плеснула на рану. Лицо Ивана обдало жаром от прилившей силы. Через минуту рана затянулась молодой тонкой кожей, словно полынья ночным ледком.

– Живая вода… – прошептал Иван.

– А разве ты пришел сюда не за этим? – с укором спросила Анфея.

– Я ничего не знал, просто шел по твоим следам… А кто этот гад ползучий?

Девушка не ответила.

– Как бы то ни было, он вел себя довольно по-скотски…

– Он уверен, что не делал ничего плохого. Я просто должна была заплатить за воду.

– Странные у вас тут порядки, – опираясь на карабин, Иван неловко поднялся на ноги; тело еще ломала непривычная слабость. – Колодцы поддонные, царства подземные, – ворчал он, – и бабу Ягу встретил, и гусей-лебедей распугал. А я что же в этой сказке вроде Иванушки-дурачка?

Вместо ответа Анфея взглянула на него быстро и горячо, так что все занялось внутри от этой синей молнии.

– А теперь уходи, только скорее…

– Нет, я тебя здесь одну не оставлю, да и плечо еще саднит, – Иван поморщился, коснувшись едва затянувшейся раны. – А если мне лечение потребуется? Я же за тебя пострадал. Хоть бы спасибо сказала!

Анфея привстала на цыпочки и вдруг поцеловала в губы, точно ужалила сладким ядом и, не оборачиваясь, пошла по тропинке. Ее женственно зыбкий силуэт растаял в сумерках сада. Там, среди густой зелени, мягко лучился стеклянный купол, похожий на крышу часовни. Вскоре девушка вышла, прижимая к груди полную до краев корчагу, и пошла к выходу из сада.

До избушки они плыли порознь, каждый на своей лодке, но на мостках вышла заминка.

– Твое плечо, – Анфея робко коснулась его правой руки, – его надо править: рана слишком глубокая…

Она опустила глаза и словно вся укрылась под ресницами.

– Я в бане побуду. Ты придешь? Скажи, придешь? – с надеждой спросил Иван.

– Приду, – не поднимая глаз, пообещала Анфея.

Баня хранила сухое, настоявшееся тепло. Иван попытался снять рубаху, но, едва сдвинул с плеча присохший лоскут, рана засаднила и потекла. Скрипнула дверь, и в баню скользнула Анфея. Она помогла Ивану освободиться от рубахи, потом раздула огонь, подложила сухих ярых щепок, и по черным, пушистым от сажи бревнам запрыгали сполохи-огневицы.

– Смотри в огонь! – приказала Анфея.

Он слышал, как она скинула свою холщовую броню, но оглянуться не посмел.

Анфея вылила остатки воды из корчаги на рану и, мягко щекоча упавшими прядями, зашептала наговор. Кончики ее пальцев порхали вокруг раны, не касаясь ее. Иван замер, чувствуя сладостное возвращение жизни.

– Встану я на мосток, выйду на восток утренними тропами, огненными стопами во чисто поле, на бел-горюч камень. Оглянусь на все четыре стороны, на все Святорусье Великое. То не бор гудит, не трава шелестит! То от слов моих дух возгорается, плотью кость одевается, жилой плоть зашивается.

Будьте слова мои крепки, сольче соли, жгучей пламени… Слова замкну, а ключи в Океан-Море пущу…

Анфея протянула Ивану ковшик, он глотнул ледяной воды и, не открывая глаз, обнял ее, нежную, огненную, темную и бесплотную.

– Я не обижу тебя, ясная моя! Просто побудь со мной вот так. – Робкими поцелуями он ласкал края ее губ, слушая щекой ее дыханье, ставшее сразу порывистым и горячим, но Анфея отвела его руки, и он безмолвно подчинился ее спокойному царственному жесту.

– Расскажи мне, кто ты? Из какого рода? – попросила она.

Они опустились вдвоем на теплую лавицу. Страшась оскорбить ее настороженную чистоту, Иван отвернулся к окну, глядя на низкие утренние звезды:

– О предках своих до третьего колена я почти ничего не знаю. Бабка Женя в войну знаменитой разведчицей была, а дед в мае сорок пятого погиб. Они и женаты-то не были, так она вместо медали за танковый рейд фамилию его попросила, и ей разрешили. Замуж она больше не пошла: память берегла. Слова-то эти сегодня почти смешными кажутся: умирающие понятия… А родители мои? Что про них сказать? Для всех они простые работяги… Знаешь, та самая серая лошадка, которая под кнутом молчит и все волокет: и Афган, и Чечню, и перестройку – и платит за все своими детьми, да надорванным пузом, и Россию подпирает, чтобы не рассыпалась. А для меня они просто отец и мать, и святее этих слов я не знаю. Ты спросишь, кто тогда я? Когда-то я это твердо знал, пока с флота не демобилизовался. Присяга-то один раз в жизни дается… После случая с «Китежем» дело было. Тогда весь наш выпуск рапорта подал. В штабе сдрейфили и все подписали.