– Спи, мамаша. Тебе теперь отдыхать положено.

– Слышь, Тошь! – не унималась Женька. – Жив кукует, как у нас на Смоленщине?

– Считай… Сколько накукует, столько раз я тебя поцелую.

– Сил не хватит, не то питание, – игриво отмахнулась Женька. – Умолк… Нет, Тошенька, это не жив…

– Немецкий, вот и куковать не умеет, – заметил Харитон. – Ты куды?

Женька закрываясь простыней слезала с широкой кровати.

– За кудыкину гору… На двор сходить, – буркнула она в ответ.

– Да вон горшок под кроватью, – напомнил Харитон.

– В горшок пусть фря немецкая ходит, а разведчики в доме нужду не справляют, – гордо бросила Женька.

Она спрыгнула на пол и накинула на голое тело короткую, едва ли до колен, исподнюю рубаху Харитона и спустилась в сад. По ногам холодило. Блестящая, промытая ливнем трава струилась под ветром. За ночь ветви вишен и слив заварились кровью, готовые брызнуть розовым свадебным цветением. Женька присела под дерево. Ближе и требовательней закуковала кукушка. Встревоженная Женька оправила рубаху и короткими перебежками двинулась на звук. Прячась за деревьями, она добралась до старинной арки, ведущей во внутренний двор замка. Во дворе, рядом с подвалом, нервно озирались двое дозорных в мундирах СС. Пехотинец с автоматом прикрывал их с тылу. Несколько солдат бесшумно выскользнули из подвала.

Упорное «ку-ку» вызывало их из замка. Женька беспомощно оглядела себя. Пистолет и автомат с запасным рожком остались под кроватью с балдахином. Голая и жалкая, как в стыдном сне, она переминалась на ледяной траве. Рыжий плечистый автоматчик внезапно вскинул вороненое дуло, и по арке полоснуло пламя. В одно мгновение она забыла стыд и жалость к себе.

Быстро на глазок пересчитав немцев, Женька побежала обратно. Вслед сыпанули автоматные очереди. Ее белое «хэбэ» сливалось с цветущими яблонями и выбеленными стволами, и это спасло ее. Проснувшись, из мезонина застрекотал автомат Харитона. Этот звук она бы узнала из тысячи. Где-то со звоном обрушились стекла, и замок вздрогнул от взрыва. Мезонин задымил, подожженный ручной гранатой. Пули со свистом ложились рядом с Женькой, крошили старинный фонтан и секли ее осколками. Женька метнулась к дверям, но автоматные очереди ударили наискосок, и она едва успела укрыться за мраморным единорогом, охранявшим правое крыло замка.

– Уходи задами, в лес беги! – прокричал сверху Харитон. – Женька видела его в окне, голого по пояс с автоматом в руках. – Уходи, Женька!!!

– Ни хрена! Автомат сбрось!

– Приказываю отходить… Выполняйте, старшина!!! – Харитон все же успел сбросить ей дисковый автомат. Укрывшись за спиной единорога, Женька держала под прицелом круглый, засыпанный гравием двор. Несколько автоматчиков прорвались со стороны ворот и теперь суматошными очередями палили по саду и замку. Выстрелы слышались в парке, должно быть, у пехотинцев было задание окружить замок и выбить из него маленький, окопавшийся гарнизон. Женька слышала, как остервенело отбивался Харитон, как сыпали горохом его короткие яростные очереди. Женька внизу «гасила фрицев». Круглый двор замка был засыпан смятыми и изломанными телами в серых и черных мундирах.

Взрыв гранаты и внезапная тишина… Оглушенная, сбитая горячей волной, Женька сползла в дымящуюся воронку.

Она не видела, как в окно мезонина пальнули из фаустпатрона. Осколками Харитона ранило, но он продолжал отстреливаться. Позади него полыхал пожар, с треском изгибались и рушились вышитые шпалеры, беззвучно исчезали в пламени полотна. Оглянувшись, он увидел, как корчится в огне их с Женькой «Райский Сад». По лестницам стучали немецкие сапоги, кто-то рискнул вскарабкаться на мезонин по балконам. Отшвырнув пустой автомат, Харитон шагнул в огненные ворота, с каждым шагом погружаясь в полыхающее жерло, он шел туда, где на дне жаркого колодца цвели сады и зрели нетронутые яблоки.

Задыхаясь под натиском зыбучего песка, Женька изо всех сил рвалась наверх к свету. Работая локтями и крепкими мускулистыми бедрами, она выныривала из осыпающейся воронки. Сверху сыпануло еще песку, и Женька еще отчаяннее заскреблась, вырываясь из горячей глотки взрыва. Она выползла из воронки и, ощупав себя, поняла, что даже не ранена.

Удивляясь тишине, Женька подхватила с травы выбитый взрывом автомат. Несколько солдат в серой полевой форме беззвучно бежали по саду, беззвучное пламя вспыхивало и гасло в их руках. Отвечая короткими очередями, Женька уводила их к Эльбе, к полыхающему маковому полю.

Отбросив пустой автомат, она остановилась на краю прошлогодней пашни. Одним рывком сорвала рубаху, поднесла к лицу и прощально вдохнула родной запах и, больше не прячась, ступила на маковое поле. Ошалевшие немцы перестали стрелять. Подставив грудь шалому ветру она шла по алому колышащемуся морю, к синей, мягко струящейся под ветром реке.

Широкой крестьянской стопой Женька трогала сырую взрытую ливнями землю и древнее крестьянское чутье, безмолвный уговор с Матерью Сырой Землей уводили ее от зарытых мин. На середине поля она оглянулась. Махая руками и беззвучно разевая рты, за ней бежали несколько фрицев. Бесшумно вспыхивали и разливались под их ногами магниевые вспышки мин.

Поздно поняв, куда их заманили, немцы повернули обратно к замку, но не попали в свои следы, и кое-кто подорвался уже на окраине поля.

Двое или трое автоматчиков пытались перехватить ее со стороны аэродрома, но, едва ступив на лживое, огнедышащее поле, исчезли в струях порохового дыма.

– За меня живи, Тошенька, за меня живи! – шептала она и не слышала своего голоса.

Маковое поле осталось далеко позади. Женька остановилась на берегу Эльбы. Широкая, сильная река искрилась солнечной чешуей и лизала Женькины ноги студеным языком. Не чуя майского холода, Женька медленно вошла в воду и, не торопясь, омыла пороховую копоть. Из вербных зарослей к ней вышел высокий белый олень с длинным рогом посреди лба. Шкура его золотилась от пыльцы, а прямой рог, похожий на копье, был не опасен. Женька рассеянно гладила его кудрявый лоб и доверчиво смотрела в лиловые, совсем человечьи глаза, словно ее простая душа навсегда утратила память страха, боли и удивления.