Эрик ничего не ответил, лишь кивнул головой в знак согласия – все мысли его уже были рядом с Лаурой.

Она казалась совсем маленькой на широком ложе. Она спала, и длинные тени от ее густых ресниц ложились на заострившиеся скулы. А рядом посапывал виновник всего произошедшего – прекрасное, крепкое и здоровое дитя, которому суждено вырасти в славного воина.

Бабка Преслава не спускала с Эрика глаз, и он стеснялся ее сочувственного взгляда, поэтому неловко поцеловал Лауру в холодную, словно мраморную щеку, прикоснулся губами к пушистому темени младенца и вышел из опочивальни, задев головой за притолоку.

Теперь, когда все осталось позади, он понял, как же он голоден и как устал. Колеблясь между желанием поесть и поспать, двинулся все ж в трапезную, где на столе не убран был вчерашний ужин. Там, зябко съежившись, сидела Хельга.

– Что ты, сестра, сумерничаешь? Прикажи разжечь очаг и принести света, – устало сказал Эрик.

Хельга привычно встала, чтобы исполнить приказание, но остановилась как вкопанная.

– Брат... Скажи мне хотя бы, жива ли Лаура?

Эрик усмехнулся. Бедная Хельга! Она так и сидела здесь в полном неведении. Негоже девке знать о таких вещах, а в строгости взращенная Хельга вообще должна была делать вид, будто не видит ничего и не слышит.

– Жива, жива, – усмехнулся Эрик.

И, подсев к столу, отломил ногу у жареного гуся, начал угрызать.

– А... дитя? – робко спросила сестра.

Эрик уже не мог сдержать радостного смеха.

– С племянником тебя, сестрица! – ответил он, наливая себе вина. Богатырским глотком осушил кубок и вздрогнул от топота. Это Хельга, по своему обыкновению, скакала по горнице в дикой пляске.

– Здоровая девка, а все скачешь, не хуже козла Прона, – посетовал Эрик. – Рановато тебе замуж – напугаешь супруга, сбежит от тебя в леса Муромские!

Лаура оправлялась долго. Только через месяц она стала вставать, потихоньку ходить по терему, но еще была очень бледной и слабенькой. Зато дитя, словно забравшее из нее все здоровье, росло не по дням, а по часам. Эрик носил на руках обоих и был сам не свой от счастья. Даже предстоящая женитьба вылетела у него из головы, а ведь времени до нее оставалось всего ничего – Мстислава уехала повидаться с родными, а по возвращении ее должна быть сыграна свадьба.

Саддам не оставлял своим попечением Лауру. Он очень привязался к своей больной, заявляя, что она – живой образец его лекарского искусства. Но Эрик видел, как в глазах его при взгляде на Лауру светится неподдельная нежность. Связала ли их общая доля чужеземцев на Руси, или возымел пожилой и одинокий лекарь отцовские чувства к своей подопечной – не ясно. Но Эрик не ставил препонов их дружбе.

Саддам сказал, что Лауре полезен вольный воздух, и они стали выезжать. Эрик подарил Лауре в честь рождения сына новый кожаный возок, и часто киевляне видели его на улицах.

Странен, должно быть, казался им вид нездешней красоты женщины, которую сопровождал суровый княжеский воевода, и немало в эти дни поползло слухов по городу. Но Эрика не беспокоили пустые пересуды. Каждый день вывозил он Лауру, катал ее по заснеженным киевским улицам и с неожиданным для себя красноречием что-то рассказывал ей. Да что рассказывал, кабы умел – запел бы! Просто так, от счастья.

Киев в то время строился. Как же – столица, столица, принявшая новую веру и украшающая себя сообразно ей! На месте Перунова капища повелел князь строить церковь Святого Василия, чье имя в крещении принял Владимир.

Расчищалось место для постройки еще одной церкви. Не доверяя киевским зодчим новое для них дело, послал князь за мастерами в Константинополь – пусть греки построят храм Пресвятой Богородицы по строгим византийским канонам! На строительство и содержание будущего храма отдал Владимир десятую часть своих доходов, отчего и начали называть недостроенную еще церковь Десятинной. Порешил князь украсить этот дивный храм иконами и церковной утварью, что вывез он из Корсуня.

Лаура живо интересовалась всем, что происходило в городе. Ей нравилось оживление, царившее на местах строительства, так как оно напоминало ей суматоху Константинополя. Живо оглядывала она окрестности, а Эрик не сводил с нее глаз.

Материнство красило Лауру. Вроде бы только отпустила болезнь, а уже фигура женщины округлилась, смуглые щеки зажглись румянцем, по-новому заблестели глаза. А более всего красил ее проснувшийся интерес к жизни, словно очнулась она от глубокого, тягостного сна. Послужило ли этому чудесное спасение от смерти или знание, что скоро придется проститься с любимым и уехать в новый терем? Или материнство пробудило в ней живую, ищущую счастья душу? Неизвестно.

Не знал Эрик и того, как же все-таки помог лекарь Лауре. Кое-что понял, правда, углядел, как ни таилась любимая, тонкий багровый рубец поперек живота. Но старался не думать об этом – слишком страшно, а только нежнее ласкал свою жену-нежену, с великим любованием смотрел в ее очи. И вместе они радовались сыну, которого нарекли в честь великого князя Владимиром.

Тем временем приближалось Рождество. Мало кто знал, как встречать новый христианский праздник, а Эрику попросту было не до этого – Мстислава возвратилась в Киев-град. Возобновились их встречи в княжеском тереме, мучительные и тоскливые. Не раз примечал Эрик ее холодный взгляд из-под смиренно опущенных ресниц – не промолчали киевские зеваки, нашептали княжеской племяннице про новенький возок и томную красавицу в нем. Но Эрик гнал от себя эти мысли, весь досуг отдавал Лауре и... готовился к свадьбе.