Эрик трепетал за нее: ни в чем не противоречил, стремился исполнить малейшую прихоть и ни на шаг не отходил от любимой. Это ему было нетрудно: Лаура была столь же покладиста и ласкова, как и раньше. Вот только временами на нее нападала какая-то странная слезливость, и тогда она могла долго плакать, сама не ведая причины своего горя. Тогда Эрик темнел лицом, уходил куда-нибудь в дальнюю горницу и молча переживал свой гнев, а выходил оттуда уже с ласковой улыбкой на лице.

Эрик съездил на свой надел, осмотрел новый терем. Он был совершенно уже готов, только что не обставлен и не обжит. Ну да это дело наживное – несколько слуг отправились туда насиживать место. Плишка и Нюта с дочерью также уехали в новый терем. Бабка Преслава пока еще оставалась в Киеве, постепенно сдавая свои обязанности выбранной ею самой служанке, которой предстояло вскоре стать ключницей.

Не только обязанности ключницы удерживали Преславу в Киеве. Эрик не хотел, чтоб уезжала она до той поры, когда придется Лауре произвести на свет дитя. Этого дня Эрик боялся больше чем чего-либо на свете. Вспоминая теперь, как смеялся над бедным Плишкой, он не мог не признаться себе в том, что переживает даже сильнее. Эрик решил, что ребенок должен появиться на свет здесь, в Киеве, и лишь перед самой свадьбой он отправит Лауру в деревню.

Лаура тоже тосковала в страхе перед грядущими переменами. Временами казалось, что ей суждено погибнуть во цвете лет в этой странной холодной стране. Уже кончилась осень, начиналась зима, а с ней пришли холода, которых так боялась теплолюбивая фряженка.

И еще одна мука появилась для нее с недавних пор. Что бы ни говорила она своему господину, мысль о том, что скоро в жизни его появится законная жена, наводила на Лауру самую черную тоску. Эта женщина будет иметь больше власти над ним, она может быть очень красивой и влиятельной, богатой, с многочисленной, знатной родней... Вдруг Эрик привяжется к ней сердцем, полюбит ее, а она, Лаура, останется одна-одинешенька в этой чужой, ужасной стране, и некуда ей будет идти, не у кого просить помощи?

И Лаура рыдала часами, потом, боясь повредить младенцу, успокаивалась. Вновь и вновь подходила к зеркалу, но и это не приносило успокоения. На нее смотрела не та девушка-былинка, гибкая, стройная, смешливая, способная очаровать кого угодно, а подурневшая, исхудавшая женщина с огромным животом, с тоской в заплаканных глазах...

Она знала, что сильно подурнела, и опасалась: вдруг господину неприятно смотреть на нее, быть с ней рядом?

Потому с нетерпением, хотя и некоторым страхом ждала того момента, когда она наконец освободится от бремени. Тогда она вновь похорошеет, и ей уже можно будет не опасаться того, что Эрик охладеет к ней, прельстившись молодой женой.

Князь Владимир призвал к себе Эрика, дабы показать ему будущую супругу. В небольшой, изысканно украшенной палате перед гостем предстала княгиня Анна и несколько девушек. Во время церемонных приветствий, Эрик все оглядывался украдкой: какая из девушек его будущая жена? Князь Владимир узрел эти маневры и, склонившись, шепнул на ухо:

– Направо взгляни.

Эрик взглянул.

Девушка небывалой красоты сидела у окна. Природа одарила ее сполна, дав кожу, белую, как снег, и румяную, как наливное яблоко, черные непроглядные очи, осененные длинными ресницами, и брови, как тонкие соболиные шнурки, и роскошные косы воронова крыла – аж в синеву. Ни малейшего изъяна не смог найти придирчивый взгляд Эрика в ее красоте – она была точно ангел, сошедший с небес и не пожелавший вернуться.

Тем временем Анна обратилась к Эрику:

– Давно мы не виделись с тобой. Почти с того дня, как я прибыла в славный град Киев. Да и сегодня, знаю, пришел ты не для того, чтобы беседовать со мной.

Эрик нахмурился, едва нашел в себе силы что-то учтиво пробормотать по-гречески. Менее всего желал он для себя публичного сватовства. Но князь, видно, думал иначе.

– Что ж хмуришься, варяг? Взгляни на свою невесту, – без обиняков заявил Владимир. – Мстислава, вот витязь, которого в мужья тебе прочу! – обратился он к красавице.

Девушка залилась румянцем. Была она воспитана в строгости великой, и никому слова противного молвить не могла, а уж тем более самому князю! Мать ее была одной из многих наложниц брата князя Владимира. Тот признал дочь за свою. Но кому нужны девки? Славы за Мстиславой дурной не водилось, ни в чем она нужды не испытывала, относились к ней с должным почтением, как к княжеской дочери – вот и весь почет, и вся честь.

Только князь Владимир приклонил взор к судьбе девушки. Сам по рождению робичич, он старался должное внимание уделять незаконным своим отпрыскам и родню склонял к тому же – вот и призвал Мстиславу в Киев, сделал ее придворной дамой своей молодой жены. Анне она пришлась по сердцу – Мстислава была хороша собой, а нравом смиренна, тиха, благонравна... Никто не ведал, и ведать не мог, какие страсти кипят порой в ее сердце.

Когда князь сообщил Мстиславе свою волю, она не посмела перечить, но душа ее затрепетала. Ей показалось, что воевода княжеский должен быть звероподобным старцем, грубым и страшным. Лишь когда одна из боярынь показала ей из окошка спешащего к князю Эрика, у девушки отлегло от сердца. Ей с первой встречи приглянулся этот высокий, широкоплечий мужчина с твердым подбородком и неулыбчивыми глазами.

Теперь Мстислава пригляделась к своему нареченному и осталась довольна. Все одно, раз пришла пора невеститься, так этот витязь совсем неплох.