Оглядевшись еще раз, уже более внимательно, я убедился в том, что нахожусь в замкнутом пространстве без окон. Размером оно было примерно три на три метра. До потолка столько же.

Абсолютно все было чистого белого цвета. В одной из стен угадывалась дверь, ее контур был очерчен тонкой, как карандашная черта, щелью. В двери на уровне пояса имелось так же плотно запечатанное окно размером с большую книгу. Угол около двери был отгорожен тонкой стеночкой, которая доходила до уровня плеч, и за белой пластиковой занавеской виднелся унитаз.

Короче говоря – одиночка.

Но она была какой-то странной, совсем не похожей на те, что мне приходилось видеть в тюрьме. Скорее это напоминало «музыкальную шкатулку» из фильма «Ошибка резидента». Меня окружала полная тишина, и единственным звуком, который нарушал ее, было мое собственное дыхание.

Повернувшись, я посмотрел на то место, где очнулся.

Белый матрас, лежавший на полу, белая подушка, белое шерстяное одеяло…

Тогда я посмотрел на себя – просторная белая рубаха и белые порты.

На ногах – ничего, но это и неважно, потому что белый пол был теплым.

Со стороны двери послышался неожиданный шорох, и, оглянувшись, я увидел, что в ней образовалась темная глубокая ниша, в которой стоял поднос, а на нем – какая-то еда. Это было весьма кстати, потому что, кроме всех прочих чувств, вернувшихся ко мне вместе с сознанием, было и чувство голода.

Когда кормят – нужно есть.

Это железное правило я выучил уже давно.

Может быть, какой-нибудь истеричный парнишка и стал бы сейчас биться в стены и кричать, требуя ответа на множество своих дурацких вопросов, может быть, он объявил бы голодовку или попытался бы разбить головой унитаз.

Кто угодно – но не я.

Ситуация, в которой я находился, интриговала меня, и я понимал, что дальше будет что-то другое. Если человека сажают в камеру просто для того, чтобы он состарился и умер в ней, то нет никакой нужды делать ее стерильно чистой и белой, как снег. Хотя… Может быть, мои враги как раз придумали что-то новенькое, может быть, дверь сейчас откроется, и войдут полковники с пачками документов, которые скажут – все, Знахарь, ты допрыгался, постановлением Особой Тройки ты приговорен к пожизненному заключению в нашей новой тюрьме. А чтобы тебе не было совсем уж грустно, мы покрасили все в белый цвет. Будь здоров, не кашляй, живи долго и счастливо.

Нет. Это – глупость.

Я решительно шагнул к двери и вытащил из ниши поднос.

На нем помещалась пластиковая тарелка с манной кашей, пластиковая мисочка с творогом, два горячих яйца, большой кусок белого хлеба и пластиковый стакан с молоком. Ишь, блин, как в санатории, подумал я и усмехнулся. Главное – еда тоже вся белая. Это уже интересно.

Я быстро расправился с едой и задвинул поднос обратно в нишу. Заслонка бесшумно закрылась, и на двери снова можно было увидеть только тонкую, с волос, щель, образующую прямоугольный контур.

Так, накормили.

А что дальше?

А дальше – если им что-нибудь нужно, пусть сами проявляют инициативу. А от меня они не дождутся ни истерик, ни проявлений нетерпения. Кто – «они» – я понятия не имел, но уж если они позаботились поместить меня в такие оригинальные условия, значит им что-то нужно. Им, а не мне. А значит – и заговорить первыми должны они, а не я.

Будем ждать-с!

Я подошел к лежавшему на полу матрасу и опустился на него.

Удобно подоткнув под голову подушку, я закрыл глаза и только теперь позволил себе восстановить те события, которые предшествовали моему беспамятству, закончившемуся в этой странной белой камере.

Двое суток на подводной лодке не оставили у меня никаких оригинальных воспоминаний, кроме длинного и не очень приятного разговора с Наринским. Все остальное время мы с Ритой провели в тесной каютке, которая будто специально была предназначена для любовных утех. В таком маленьком пространстве куда ни повернешься – обязательно наткнешься на Риту. А как наткнешься, так… В общем, понятно.

Наконец субмарина поднялась на поверхность, и мы, то есть – я, Рита и Наринский вылезли на макушку рубки. Нас сопровождали два молчаливых матросика, которые напомнили мне мрачных ребят из экипажа капитана Немо. Рядом с подводной лодкой покачивался на волнах здоровенный океанский катер, из тех, что иногда показывают по телевизору. Такая мощная скоростная лайба, длинная и узкая.

Перебравшись на катер, мы спустились в салон, который был похож на кабину в самолете, столько было в нем разных приборов и непонятных устройств. За штурвалом, тоже похожим на самолетный, сидел человек в гоночном шлеме.

Как только мы расселись по мягким удобным креслам, он мельком взглянул на нас, как бы удостоверяясь в том, что мы уже устроились, и решительно двинул вперед какой-то рычаг. Взвыл мощный двигатель, меня прижало к креслу, и началась гонка. Часа три мы неслись со скоростью не меньше ста километров в час, взлетая и падая на особо крупных волнах, и я, честно говоря, испытал настоящее удовольствие. Наконец на горизонте справа показался какой-то берег, потом он исчез, и слева показался другой, потом он еще несколько раз появлялся и исчезал, становясь все ближе, и наконец я увидел в отдалении оба берега неизвестного мне залива. Через некоторое время они сошлись где-то впереди, и я понял, что морское путешествие подходит к концу.