Человек слова сначала сообщает о своем намерении, потом обдумывает его и наконец исполняет, независимо от того, нашел ли он его по размышлении разумным или нет. Человек слова ничего не исправляет и не отступает от того, что было сказано. А он сказал, что собирается предпринять долгое и далекое путешествие.

Долгое и далекое путешествие? Почему? Зачем? Как? Куда?

Ему доложили, что его желает видеть какая-то сеньорита.

– Сеньорита?

– Да, — сказала Лидувина, — мне кажется, это она, пианистка! Та самая!

Недоумение охватило Аугусто. Мгновенная слабость, и у него возникла мысль отказать ей, сказать, что его нет дома. «Она пришла покорить меня, поиграть со мной как с куклой, хочет, чтобы я стал ее игрушкой, чтобы заменил другого…» Потом Аугусто подумал уже спокойнее: «Нет, надо показать свою силу!»

– Скажи ей, я сейчас выйду.

Его восхищало бесстрашие этой женщины. «Надо признать, она настоящая женщина, настоящий характер, какая отвага! Какая решительность! Какие глаза! Но нет, нет и нет, она меня не сломает! Она меня не покорит!»

Когда Аугусто вошел в гостиную, Эухения стояла. Он знаком пригласил ее сесть, но она, все еще стоя, воскликнула:

– Вас, дон Аугусто, обманули так же, как меня!

После этого бедняга почувствовал себя обезоруженным, он уже не знал, что сказать. Они сели, последовала короткая пауза.

– Да, я повторяю, дон Аугусто, вас обманули относительно меня, а меня — относительно вас, вот и все.

– Но ведь мы сами обо всем говорили, Эухения!

– Не вспоминайте того, что я сказала. Что было, то прошло!

– Конечно, что было, то прошло, иначе не бывает.

– Вы меня поняли. И я хотела, чтоб моему согласию принять ваш великодушный подарок вы не придавали ложного смысла.

– Я желаю того же, сеньорита, чтоб вы не придавали моему подарку ложного смысла»

– Вот так, откровенность за откровенность. А теперь, раз мы должны объясниться начистоту, я хочу сказать вам, что после всего происшедшего и сказанного вам я не могу, даже если бы захотела, отплатить за ваш щедрый подарок иначе, чем самой чистой благодарностью. Так же, как и вы, со своей стороны, я полагаю…

– Действительно, сеньорита, я, со своей стороны, после всего происшедшего и сказанного вами во время последнего нашего свидания да того, что рассказала мне ваша тетушка, и того,. о чем я только догадываюсь, не могу, даже если бы захотел, требовать платы за свое великодушие.

– Значит, мы пришли к согласию?

– К совершенному согласию, сеньорита.

– И снова можем быть друзьями, хорошими, настоящими друзьями?

– Да, можем.

Эухения протянула ему руку, белую и холодную, как снег, с длинными пальцами, привыкшими покорять клавиши, и он сжал ее в своей руке, трепетавшей в эту минуту.

– Итак, мы будем друзьями, дон Аугусто, добрыми друзьями, хотя для меня эта дружба…

– Что?

– Быть может, в глазах общества…

– Да говорите же, говорите!

– Но, в конце концов, после печального опыта недавнего прошлого мне придется кое от чего отказаться.

– Объяснитесь яснее, сеньорита. Раз начали, договаривайте до конца.

– Что ж, дон Аугусто, все ясно, совершенно ясно. Не кажется ли вам, что после всего происшедшего, когда наши знакомые узнают про выкупленную вами закладную на мое наследство и про ваш подарок, едва ли найдется человек, который решился бы сделать мне предложение определенного рода?

«Эта женщина — сам дьявол!» — подумал Аугусто и, опустив голову, уставился в пол, не зная, что ответить. Когда через мгновение он поднял голову, то увидел, как Эухения вытирает набежавшую слезу.

– Эухения! — воскликнул он дрожащим голосом.

– Аугусто! — томно прошептала она.

– Но что же мы должны делать, по-твоему?

– О нет, ничего, это рок, всесильный рок, а мы игрушки, мы в его власти! Вот горе!

Аугусто встал с кресла и сел рядом с Эухенией на диван.

– Послушай, Эухения, ради Бога, не играй со мной! Рок — это ты, другого рока здесь нет. Это ты меня притягиваешь и влечешь, ты вертишь мною как хочешь, ты сводишь меня с ума; ты заставляешь меня нарушать самые твердые решения; ты делаешь так, что я это уже не я…

И он обнял ее за шею, привлек к себе и прижал к груди. А она спокойно сняла шляпку.

– Да, Аугусто, это рок довел нас до такого состояния. Ни ты, пи я неспособны изменить себе, лгать себе, для тебя немыслимо слыть человеком, желающим меня купить, как я сначала тебе сказала в минуту ослепления, и для меня немыслимо слыть женщиной, желающей превратить тебя в заместителя, в вице-жениха, во второе блюдо, как ты говорил моей тетке; ведь я хочу лишь вознаградить тебя за щедрость.

– Но какая нам разница, Эухения, слывем мы тем или другим? В чьих глазах?